Вырваться из мальтузианской ловушки бедности можно, только кардинально повысив норму накопления. Страны Запада добились этого в результате жестокого передела собственности в XVI–XVIII веках. Восточная Азия во главе с Китаем смогла сделать это лишь в XX веке — сохранив традиционные институты и избежав роста неравенства, нищеты и смертности.
...

Альтернативная гипотеза, объясняющая генезис институтов и их эволюцию, состоит в следующем. Мальтузианский режим роста, в котором находились все страны до XVI века, характеризовался среди прочего низким доходным неравенством. Собственно говоря, неравенство и не могло быть высоким, так как при среднем доходе порядка 500 долларов в год на душу населения (в «международных» долларах 1990 года) рост неравенства был связан с ростом доли населения ниже черты прожиточного минимума. Если предположить, что прожиточный минимум составлял половину среднего дохода, получается, что критический, или максимально возможный, уровень неравенства, достигаемый без вымирания населения, примерно соответствует коэффициенту Джини менее 50%. Если фактический уровень неравенства превышал критический, население просто переставало увеличиваться или даже сокращалось (из-за снижения рождаемости и роста смертности). В мальтузианском режиме роста, когда богатство и мощь страны определялись численностью населения и армии, это чаще всего означало поражение в будущей войне. ( Читать дальше... )

Мирная прогулка с писателями, как ни странно, закончилась боевым виртуальным топотом, под которым едва не раздавили многих почтенных блогеров, посмевших описать эту прогулку или с улыбкой, или с иронией или даже с рефлексией, казалось бы, свойственной взрослым размышляющим людям.
...
Несколько моих постов из ЖЖ, ретранслированных для «Эха Москвы», вызвали совершенно неадекватный их скромной важности шквал откликов, за которыми трудно узнать образованных и воспитанных людей: странно, что людям, освоившим азы компьютерной грамотности, так мила площадная ругань.
...
Топот огорчителен тем, что он не дает ничего расслышать.

Не знаю, есть ли смысл формулировать мои убеждения - они вполне сформулированы историей моей семьи и местом моего рождения, но ведь всякое сплочение должно оставлять место для личного пространства, и всякий хор должен ценить важность отдельного голоса.

Трудно не заметить, что оппозиционное единомыслие порождает новое инакомыслие, а тон «прогульщиков» в отношении последнего становится все более резким, все более нетерпимым.

При рассмотрении вопроса о функциях и семантике понятия справедливости в публичном дискурсе мы сталкиваемся с проблемой несоизмеримости языков, в которых формулируется это понятие и с помощью которых оно описывается. Идет ли речь о философском, политологическом, социологическом измерении справедливости, или же о литературоведческом и богословском – нам всякий раз приходится решать вопросы перевода этого понятия с одного дисциплинарного языка на другой.
...
когда мы приступаем к анализу источников дискурса справедливости в России, то мы сталкивается с распространенным представлением, я бы сказал, мифологическим, о некоей особой роли понятия справедливости в русском культурном сознании, или даже о некоей особой тяге этого сознания к представлениям о правде и справедливости. ... в резком контрасте с этими убеждениями находится тот факт, что за немногими исключениями мы практически не находим в русской интеллектуальной традиции никаких развернутых обсуждений (философских ли, социологических ли и проч.) смысла и значения этого понятия справедливости.
...
мы сталкиваемся со странным диссонансом, который требует объяснения: понятие справедливости вроде бы играет весьма значительную роль в русском политическом языке и культурном сознании, но все попытки рефлексии этого понятия представляют собой более или менее развернутые рефераты тех или иных западных теорий.
...
я предлагаю различить два типа дискурса справедливости: нормальный дискурс и революционный дискурс справедливости. ( Читать дальше... )

Государство, которое не может реализовать себя или не может продемонстрировать себя как реальность порядка, как реальность предсказуемого порядка, не может стать полицейским государством ни в каком смысле. В нем может быть больше репрессий, меньше репрессий, оно может быть более добрым или менее добрым, в зависимости от существующих ресурсов и в зависимости от того, какие меры окажутся более эффективными. Его можно было бы назвать государством ситуативной эффективности или государством окказиональных мер. Эффективность его в определенные периоды может быть немалой, на сами эти периоды обычно коротки.

Наше государство в наши дни не может быть названо полицейским. Да, существуют полицейские учреждения и полицейские меры, и если полицейские учреждения получают новые полномочия, полицейские меры увеличиваются в количестве. Да, до недавнего времени полицейское по своему характеру вмешательство в социальную жизнь дополнялось внятным стремлением к ее деполитизации. Но у нас нарушены или истончены, поставлены под вопрос некоторые важные связи. Это связи между полицейской регуляцией и социальными обязательствами, между потребностью в безопасности и потребностью в справедливости, между насущной необходимостью порядка и ситуативным характером важных мероприятий.

( Читать дальше... )

Патриархия сознательно поставила себя в центр скандала, вызвала огонь на себя, для того, чтобы отмобилизовать свой «православный электорат». Ей нужен был повод для того, чтобы всколыхнуть инертную темную массу. Нужно было, чтобы, как в XVII веке, прозвучал клич: «Вера в опасности!» Церковь задалась целью любой ценой привести эту темную массу в движение, и ради этого она готова была пожертвовать своими отношениями с немногочисленным образованным классом, в любом случае настроенным к ней критически.

Византийское православие оседлало русскую историю и превратило русский народ и русское государство в орудие защиты себя от «разлагающего» влияния западного христианства.
... русская церковь совершенно непатриотична. Она действует исключительно в своих интересах, защищая, в первую очередь, свой церковный суверенитет. И, если защита этого церковного суверенитета потребует пожертвовать суверенитетом политическим, русская церковь, не задумываясь, пойдет на эту жертву. Для нее лучше быть в отдаленной перспективе поглощенной Китаем, чем в ближайшей перспективе столкнуться с необходимостью реформации.