Три фрагмента о демократии

А.К. ... Мы возвращаемся к 1993 году. Я свое видение скажу. Раз ты не хочешь ни вспомнить, ни придумать, почему Ельцин нас не поддержал, я тебе отвечу, почему он нас не поддержал.

А.Ч. Ну и почему же? Сейчас еще одну гадость скажет.

А.К. Да. Только гадость про нас, а не про Ельцина. Ельцин — выдающийся политик. Неважно там, интуитивный, безрассудочный или, наоборот, рассудочный. Он выдающийся политик. Он не поддержал нас, потому что знал: все равно никуда мы не денемся. Вот если бы был какой-нибудь инцидент, публичный конфликт бы назревал, тогда бы поддержал. Вот и все. Зачем ему поддерживать тех, кто и так у него в кармане? Зачем ему сужать свой политический маневр для поддержки людей, которые все равно никуда не убегут?

А.Ч. Тогда ответь до конца, если ты встал на эту позицию, ты ее до конца пройди. Значит, ты говоришь, что если бы он нас поддержал, то он потерял бы существенную часть политического маневра, и ты считаешь, что он должен был потерять эту часть ради того, чтоб нас поддержать. Вот такая позиция, которую можно обсуждать. Ты ж половину называешь сладкую, а про остальную забываешь.

А.К. Нет, я не забываю. Я могу сказать, что если бы он нас поддержал, то мы бы стали политической силой, которая была бы самодостаточна [здесь и далее выделение мое - А.Б.]. Может быть, и большинство бы в Думе имела. В конечном итоге это было бы на пользу и самому Ельцину.

А.Ч. Даже с 12%?

А.К. Нет! Во-первых, без поддержки Ельцина получились чуть больше 15% плюс много одномандатников.

А.Ч. А так было бы целых 17%!

А.К. Нет, больше. Существенно больше. Тогда бы был включен административный ресурс, даже без каких-то специальных команд. Просто губернаторы почувствовали бы, куда ветер дует. Не прикидывайся, ты же прекрасно знаешь, как все это работает. Вот. Он этого не сделал. Ни в 1993-м, ни в 1995-м.
...
П.А. У нас была команда из 10-15 человек. Мы были сильные молодые ребята. Мы могли тогда, в 1992-м, стать серьезной политической силой. А потом, после 1993-го, все попытки создать самостоятельную силу, мне кажется, были если не обречены, то сильно усложнены. Как ты, Толя, правильно сказал: исчез спрос на демократию. А мы потеряли административные рычаги. До осени 1992 года мы были безальтернативны и управление экономикой было в наших руках. Но у нас не было электорального лидера. Им, кстати, мог бы стать Гайдар… Но в силу каких-то обстоятельств не стал…

У нас было слишком детское отношение к власти, и, мне кажется, оно было порочным. Всё наше позиционирование в то время в политическом пространстве было ошибочным. Гриша Явлинский в этом плане, мне кажется, был намного более продуктивным. Хотя ты, Толя, прав, и Гриша не был той фигурой, которая могла бы серьезно претендовать на власть в стране.

А.Ч. Я слышу твою позицию. Я недавно совсем прочел товарища Троцкого, которого все любили и почитали почти 100 лет назад.

А.К. «Моя жизнь» называется. Шикарная книга!

А.Ч. Не просто интересная, а совершенно фантастическая книга! Великолепный язык, вообще я там нашел для себя ответы на многие вопросы. Там несколько слоев, один из них касается вопроса, по которому мы сейчас с тобой спорим. И касательно нашей сегодняшней темы, что меня потрясло… вот как бы это небанально изложить? Банально сейчас получится, но все равно: потрясло то, что вот девятисотый год, начало, где-то он в Николаеве, кажется, из деревни приехал в Николаев. Завод. Он пишет: я приехал на завод и организовал там большевистскую ячейку. Он, правда, не таким языком описывает. Нашел там рабочего такого, с ними стал обсуждать марксизм, возникла ячейка. Собрали там 20 человек, потом 40 человек, потом 100 человек, потом 200 человек, потом пошли на демонстрацию. Потом первую забастовку подняли. Потом, значит, ссылка, Сибирь, потом бежал и так далее и так далее.

Отсюда у меня две мысли, объясняющие мою позицию в споре с тобой. Для меня это совершенно феерический, какой-то совершенно немыслимый объем отклика народа на этот набор идей. Пацан какой-то, 17 лет, приехал на завод. Ну приехал и приехал, сиди себе. Он вдруг организовывает всех, за ним все идут, за ними толпа… никем не назначен, ни должностей, ни денег, ничего. Это феерический объем отклика на вот то, что он говорит… Это один слой.

И второй слой не менее важный — глубина, глубина включенности…, нет, не то слово, глубина врастания его в народ. Ну вот, банальные слова. Ну, вот просто понятно, что такое большевизм в конкретном смысле, вот вышли мы все из народа. Они действительно… вышли из народа. Мы же все вместе взятые (за исключением, может быть, чуть-чуть Алика, в силу его ссылочных корней) из народа никогда не выходили. Все мы московские и питерские, а это — не Россия. В этом смысле вот эту народность я считаю абсолютно фундаментальной вещью, которая либо есть, либо ее нет.

Настоящей политической силой, не на административном ресурсе, не на поддержке Бориса Николаевича, а базирующейся вот ровно на этом, мы стать не могли.

А.К. Но был Боря Немцов. Боря единственный, кто потенциально был способен это сделать…

А.Ч. Может, Боря Немцов и был потенциально способен это сделать, но если ты помнишь, Боря был вообще не с нами до 1995 года. Вообще не с нами. Правда, да? Давай говорить прямо про нашу силу. У нас кто, Бурбулис народный трибун?

П.А. Мы не ставили такой задачи, Толь.

А.Ч. Мы не могли поставить такой задачи, потому что по своему потенциалу, по ресурсу, не только по городскому происхождению, но и по жизненному пути у нас объема понимания страны, объема понимания народа радикально не хватало для такой задачи. У нас был колоссальный объем понимания темы под названием «экономическое реформирование», колоссальный, лучший в России. Я не оправдываю, Петь, я говорю то, о чем я на самом деле думаю, я, может быть, ошибаюсь, это возможно. Но, поверь, я так считаю. Я вообще считаю, что вопрос «народный — не народный» ну абсолютно исторический. У нас так сложилось, что народ по целому набору причин в конце 1980-х годов поехал в либерализм…

П.А. Мистика какая-то! В Польше какой-нибудь обычный электрик с верфи может поднять полстраны, а у нас мы говорим о кризисе лидерства!

А.Ч. Польша… Ну что ж ты все Польша да Польша опять…

П.А. Почему такая реакция?

А.Ч. Потому что вокруг нас Казахстан и Белоруссия, Петь, а не Польша.

... Дерлугьян пишет среди прочего о том, как был устроен механизм радикализации перестроечной политики, когда понравившаяся публике статья в газете в одночасье могла вывести ее автора в лидеры общественного мнения, и чем энергичнее этот автор раздвигал границы того, что можно говорить публично, тем больше у него было шансов на успех. Трагедия перестройки состояла в том, что едва ли не единственным и точно главным пространством политического творчества стали медиа.

«Исключительная вездесущность и символическая власть московского телевидения в годы гласности полностью обогнала то, что Сидней Тарроу называет “капиллярной работой” организации социального движения, — пишет Георгий Дерлугьян. — Иными словами, эфемерная коммуникационная телесеть работала в одном направлении, от центра к провинциям, и не преобразовывалась в социальную сеть непосредственных контактов, создававших личные вовлеченность и солидарность, столь важные в деле политической самоорганизации… Высокостатусная московская интеллигенция за годы гласности добилась колоссального авторитета в публичной сфере, однако ей не хватало подобной польской “Солидарности” низовой сети личных контактов, охватывающих всю страну… Московские оппозиционеры на пике перестройки предпочитали адресовать свои жалобы и критику на самый верх, Горбачеву, вместо того чтобы отправиться в народ и выстраивать сети политической поддержки по всей стране».

И здесь я перехожу уже от методологической к практически-эмпирической части своей инвективы против размышлений о том, способен или неспособен русский человек к демократии. На практике это выглядит так, что люди, которые размышляют на эти темы, в большинстве никогда не пытались заниматься тем, чтобы как-то выращивать эти демократические институты. Почему – я не знаю. Может быть, потому, что наблюдателем быть комфортнее. А ведь у них ресурсы: либо информация и знания - они знают, как что делается; либо у них есть деньги и они, может быть, могли бы создать какую-то общественную организацию и нанять адвокатов, которые будут защищать профсоюзы от того, чтобы их лидеров запугивали и убивали.

Это же все происходило на моих глазах. Когда люди, простые работяги, которым я помогала писать листовки, обращались за консультациями или помощью (организационной, информационной) к демократам (потом, через несколько этапов организационных трансформаций те стали называть себя правыми), этим демократам было не до того, чтобы ехать к работягам и заниматься профсоюзами, искать среди них сторонников, голоса на выборах – им нужно было искать спонсоров. Со спонсорами, конечно, приятнее и комфортнее, чем с потенциальными сторонниками. Только не надо потом говорить, что «они» не хотят голосовать за «нас» на выборах, потому что у «них» менталитет такой.

Во всех странах, когда выращиваются демократические институты, что делают демократические партии? Они заключают альянсы с профсоюзами: мы будем на политическом уровне формулировать ваши требования, а вы будете нас поддерживать и за нас голосовать. Но нашим демократам это же не было нужно, им нужны были спонсоры, а не голоса, поэтому им некогда было ехать в профсоюзы. А эти простодушные работяги, которые поверили им и которые создали эти профсоюзы и стали выступать за демократию, потом расплачивались за свои демократические ценности самым жестоким образом.

Я могу рассказывать десятки историй о том, как это было. Например, историю о том, как один из лидеров демократического профсоюза на заводе в Ярославле повесился, оставив трех детей. Он организовал забастовку, а хозяин устроил локаут, выгнал буквально ползавода за ворота, и мужик повесился. И никто из этих московских интеллектуалов (а многие в Москве знали этого человека и знали историю забастовки), никто из политиков ему не помог. Как в Екатеринбурге юрист пытался защищать свободные профсоюзы, и как нападали на его детей. Как сгинул неизвестно где, погиб мужик, который пытался организовывать демократические профсоюзы на нефтяных предприятиях.

И после этого они будут говорить, что народ не способен к демократии? Да вам не надо, чтобы он был способен к демократии, вы просто не хотите этим заниматься!

В прошлом году я целый год вместе с десятком других сумасшедших ходила в Министерство труда, чтобы готовить поправки в Трудовой кодекс о либерализации законодательства о забастовках. Сделали предложения с обоснованиями, с объяснением того, почему это плохо, а нечто другое будет лучше. Когда разразился кризис, эта работа потихоньку сошла на нет. Мы пытались предлагать эти поправки политикам, чтобы заинтересовать ими думских деятелей. Но кому такое надо? Это же такая мелкая работа, которой надо заниматься каждый день, - выстраивать структуры, выстраивать субъектов, учить их, организовывать солидарные сообщества и их взаимную поддержку.

Это и есть мой протест против дискуссии о том, способен или неспособен русский народ к демократии. Тем, кто дискутирует на эту тему, либо лень думать дальше и делать что-то, либо они не умеют, либо они просто лукавят. Зачем лукавят – не знаю. Может быть, здесь есть какая-то корысть? А может быть, они, действительно, в детстве не доиграли в «посланцев развитых цивилизаций», засланных в дикую страну?

Хотелось бы, чтобы они разобрались со своей идентичностью, и для начала о ней заявляли. Я знакома с польскими социологами, и утверждаю, что им показалась бы дикой мысль говорить о поляках, рядовых гражданах Польши «они», и тем более считать себя «не народом» Польши. А у нас – говорят и считают.

Если наши демократы не из народа, то они откуда? Из созвездия Тау-Кита? А, они – «из интеллигенции». А интеллигенция – это не народ, эта такая капсула в народе, которая больше всего боится, чтобы ее ненароком не повредили, и очень болезненно реагирует на потенциальные угрозы с «их» стороны. А «они» - это власть и народ. И те, и другие - «чужие», но «они» все равно должны «нас» любить и беречь. Народ – это не интеллигенция, потому что интеллигенция – это те, кто об этом народе печалится денно и нощно, и теряет здоровье на этих печалях. А кто такой «народ»? Народ – это ничтожное скопище бессмысленных существ, и чем он бессмысленнее, тем почетнее функция печали об этом народе.