Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Между идеями нации и цивилизации

Любопытный доклад Ольги Малиновой в фонде "Либеральная миссия"

Между идеями нации и цивилизации: дилеммы макрополитической идентичности в постимперском контексте

Малинова описывает различные варианты конструирования идентичности, основания и способы такого конструирования, возникающие при этом проблемы.

Вот некоторые фрагменты.
Я занимаюсь исследованием дискурсивного конструирования идентичности. Это значит, что предметом моего анализа является дискурс как структура смыслов. Поскольку за структурами смыслов стоят структуры социальных отношений, исследуя дискурс, мы можем видеть в нем как в призме то, что есть в социуме. Но меня дискурс интересует не столько как отражение социальных отношений, сколько как линза, через которую они преломляются, как система представлений, опосредующаявосприятие социальной реальности. Меня интересуют механизмы, которым подчинено формирование и функционирование дискурсивных систем смыслов в разных политических контекстах. Изучение этих механизмов помогает понять, как происходит процесс социального конструирования реальности. Ибо вопреки аналогии между «конструированием» и «инженерией», которой мы иногда злоупотребляем, социальное конструирование реальности – это процесс, который лишь отчасти является результатом сознательной и целенаправленной деятельности. Он обусловлен множеством факторов, в том числе и рамками уже сложившихся систем смыслов. Вместе с тем определенный простор для творчества тоже существует, ибо мы имеем дело с разными системами смыслов, которые можно комбинировать, противопоставлять, сравнивать и т. д. Высказываясь публично, люди обладают возможностью порождать новые смыслы.

Предлагаемая мной постановка вопроса о национальной и цивилизационной идентичности вытекает из хорошо известной метафоры Бенедикта Андерсона о нациях как воображаемых сообществах. Напомню, что, по мысли Андерсона, национальность (nation-ness) и национализм следует рассматривать как особого рода культурные артефакты, которые стали «модульными», пригодными к переносу в разные социальные контексты. При этом идея нации оказалась способна вплавляться в разные политические и идеологические комбинации, порождая множество вариаций. Мне представляется интересным посмотреть, как происходит освоение этой «модульной конструкции» в условиях, когда имеет место конкуренция с иными способами воображения сообщества.

Чтобы не быть неправильно понятой, с самого начала поясню свою позицию по двум важным моментам. Первое: хотя цивилизационная идентичность тесно связана с практиками империи и, наверное, цивилизация не может возникнуть без империи, я не считаю возможным ставить знак равенства между цивилизационной и имперской идентичностью. Не всякая империя способна сформировать полноценную цивилизационную идентичность. Вместе с тем в условиях, когда имперская идентичность утрачивает «легитимность» и на нее оказывается трудно претендовать открыто, именно идея «цивилизации» приходит на помощь элитам, которые по многим параметрам продолжают мыслить свое сообщество в имперской матрице. Однако то, что идея «цивилизации» выступает удобным субститутом, отнюдь не означает, что имперская идентичность тождественна цивилизационной. Второе: то обстоятельство, что русская, потом советская, потом российская идентичность столетиями строилась через соотнесение с Европой и Западом как со «значимым другим», не означает, что в дискуссиях о России и Европе/Западе наша идентичность воображалась исключительно на основе цивилизационной модели. Как раз наоборот: я попытаюсь показать, что на протяжении довольно долгого периода времени наша коллективная идентичность мыслилась в этих дискуссиях по смешанным лекалам, причем цивилизационная матрица играла весьма вспомогательную роль.
...
Воображение сообществ по цивилизационной модели, несомненно, является существенно более древним. Вместе с тем в последние десятилетия она претерпела существенные метаморфозы. Я начну с характеристики модели, а затем коснусь ее современной трансформации. Рождение сообществ, которые мы можем назвать цивилизациями, связано с циклической историей религиозных, культурных и идеологических проектов, влияние которых удавалось распространить на значительный географический ареал (как правило, параллельно с политическим контролем поддерживавших эти проекты и опиравшихся на них империй). Поэтому связь между цивилизацией и империей велика, но еще раз подчеркну, что эти понятия не являются тождественными. Эта модель принципиально вертикальна и иерархически организована. Она предполагает наличие локально закрепленного ядра и потенциально безграничной периферии. Цивилизационная идентичность основана на принципе сакральной вертикали: сообщества, образующие ядро, представляются в качестве носителей особых идей и культурных практик, которые совпадают с экзистенциальнымназначением человечества (об этом писал Вадим Цымбурский). И именно это делает цивилизационную модель потенциально безграничной. Понятие «мы» относится к носителям некой истины, которая потенциально способна объединить все человечество. Эта модель принципиально иерархична, что имеет свои преимущества. Например, она не акцентирует однородность группы по контрасту с аутсайдерами. В силу этого она гораздо более инклюзивна. Однако инклюзивность в данном случае не означает, что все, кто принадлежит к сообществу, равны. Как раз наоборот, ибо степень цивилизованности может варьироваться. Цивилизованность – это качество, которое приобретается со временем, с образованием, с перемещением по ступенькам социальной лестницы и в географическом пространстве. Что тоже важно – эта модель допускает двойную лояльность, поэтому она легко надстраивается над иными идентичностями, которые имеют пространственное и политическое измерение. Наконец, будучи иерархичной, она не настаивает на символическом равенстве ее членов. Понятно, что перечисленные особенности делают цивилизационную идентичность весьма комплиментарной политической модели империи.

Как я уже сказала, в сравнительно недавнее время с моделью цивилизационной идентичности произошли очень интересные метаморфозы, связанные с тем, что принято называть глобализацией, миграцией, урбанизацией и т. п. В результате этих метаморфоз цивилизационная идентичность стала предметом идеологической артикуляции (хороший тому пример – всем нам известная работа Самюэля Хантингтона). При этом она приобрела некоторые черты, которые свойственны национальной идентичности. Она стала мыслиться более закрытой и менее инклюзивной. Она противопоставляется не варварству (как классическая цивилизация «в единственном числе»), а другим цивилизациям. В силу этого возникают некоторые эффекты, характерные для идеи нации.
...
Воображение сообщества по модели нации, разумеется, гораздо более современный феномен. Что отличает его от других моделей воображения? Прежде всего, более четкая привязка к исторической территории, которая воспринимается членами сообщества как общая родина. Идея нации гораздо более четко привязана к географическим границам, нежели идея цивилизации (хотя это не значит, что границы окончательно определены и очевидны для всех – нередко они оспариваются, и разные «нации» претендуют на одну и ту же территорию). Представление о культурной однородности нации опирается на общность языка, на историческую память, на культурные традиции, иногда на религию. Хотя набор характеристик может очень сильно варьироваться от случая к случаю. Эта модель подчеркивает существенное сходство между теми, кто принадлежит к нации, и одновременно – фундаментальные различия между «нами» и членами других сообществ. Символические и географические границы тут оказываются более резкими (хотя опять-таки это не значит, что по поводу этих границ нет споров). Для этой модели характерно стремление к развитию политико-правовой общности и экономического единства в рамках собственного государства и формирование на этой основе общегражданской культуры, т. е. это модель, которая предполагает наращивание целого ряда социальных и экономических институтов. И наконец, с этой моделью связано представление о равной ответственности членов сообщества за общую судьбу, что, с одной стороны, предопределяет тесную связь между идеей нации и моделью нации-государства, а с другой – делает идею нации весьма важным компонентом демократических практик.
...
Но развитой социализм, как известно, постигла печальная судьба, что вновь поставило нас перед выбором координат, причем вектор опять-таки был задан глобально. Казалось очевидным, что именно теперь «на развалинах советской империи» начинается строительство национальных государств. И надо сказать, что постсоветская Россия имеет гораздо больше шансов восприниматься в качестве национального государства, нежели империя Романовых или СССР: действительно, есть значительное русское этническое большинство, есть наследие культурной интеграции, оставленное Советским Союзом, есть более модернизированное общество, в котором все умеют читать и писать по-русски, есть телевидение, которое покрывает своим вещанием практически всю территорию страны и многие-многие другие вещи. Такого ресурсного потенциала строители нации в нашей стране не имели никогда. Тем не менее оказалось, что проект нации в этих новых условиях все равно трудно реализовать. Я не буду подробно останавливаться на всех «но», с которыми сталкивается переопределение макрополитической идентичности по «национальному» канону, потому что участникам нашего семинара эти проблемы хорошо известны. Понятно, что мы имеем дело с практикой отождествления национальности и этничности, с которой очень непросто бороться, что бы там не говорил академик Тишков. Ибо когда мы говорим о дискурсивном конструировании, то надо понимать, что этот процесс происходит отнюдь не по чьему-то произволу: язык отражает те структуры, которые есть в реальной жизни, и отличается инерцией. И вторая проблема, которую я выделю, потому что она, на мой взгляд, очень серьезная и лежит в основе многих проблем, это наличие тесной семантической связи между русским, российским и советским. Причем эту связь наши политические и культурные элиты всячески подчеркивают и поддерживают, вместо того, чтобы стремиться к тому, чтобы эти вещи развести. Уже прошло больше 20 лет с момента распада СССР, но мы по-прежнему пользуемся его символическими ресурсами как неразделенным наследством, хотя давно было бы пора подвергнуть ревизии и дифференциации. Здесь нужна трудная работа, которая откладывается. Политическая элита предпочитает прагматически балансировать между идеями нации и цивилизации.

Однако неготовность определяться с выбором лекала нисколько не снимает те риски, которые связаны с каждой из моделей. Воображение по смешанным лекалам, к сожалению, не гарантирует, что все хорошее сочетается, а все плохое отбрасывается. Мы суммируем и то, и другое. Цивилизационная модель, безусловно, имеет под собой мощные основания – все-таки мы формируем коллективную идентичность на руинах двух империй. Мой коллега Алексей Миллер любит повторять, что «нельзя строить на руинах, не принимая во внимание их конфигурацию». Цивилизационная модель отличается гибкостью, способностью надстраиваться над другими идентичностями, конгруэнтностью вертикальным иерархическим конструкциям (возможностью конструирования сообщества по принципу «центра» и «периферии»), поддерживает претензию на статус великой державы – все это с точки зрения реализуемого правящей элитой консервативного сценария должно считаться преимуществами.

Но в современном российском контексте цивилизационная модель сталкивается с двумя большими проблемами. Во-первых, отсутствует стержень такого рода конструкции – «сакральная вертикаль» особых идей и культурных практик, которую можно было бы представить в качестве отражения «трансцендентного назначения человечества». Попытки заменить требуемую универсальную идеологию ссылками на самобытный и «уникальный исторический опыт» дружбы народов и проч., во-первых, явно не отвечают масштабу задачи и, во-вторых, отсылают к «непредсказуемому прошлому», серьезная работа по переосмыслению которого упорно откладывается. Конечно, в XXI веке представление о множественности цивилизаций пустило глубокие корни, и все равно у нас нет такого культурного и идеологического потенциала, который мы могли бы противопоставить в качестве очевидной альтернативы другим цивилизациям.
...
А вторая проблема заключается в том, что в современном контексте воображение сообществ по модели цивилизации не исключает рисков, которые связаны с необходимостью фиксации символического пространства границ сообщества. Это порождает тот самый цивилизационный национализм, о котором писал Эмиль Абрамович. И поэтому оборотной стороной цивилизационной модели в российском контексте оказывается антизападничество. Конечно, антизападничество не раз выручало при решении разного рода проблем, возникающих в связи с конструированием нации в постимперском контексте. И в XXI веке, как и в XIX веке, противопоставление России Западу помогает стимулировать солидарность за счет «забвения» внутренних различий. Однако проблема политической адаптации внутренних этнокультурных различий таким путем не решается; она остается и требует внимания. Вместе с тем культивирование антизападничества само по себе чревато множеством рисков: оно чревато эскалацией конфронтации, к которой Россия едва ли готова и которая едва ли соответствует ее национальным интересам. По сути, последовательное противопоставление России Западу, логически ведущее к ее изоляции, не выгодно и самой политической элите, которая уже основательно «космополитизировалась». Это совершенно контрпродуктивная вещь, особенно если мы хотим всерьез заниматься модернизацией.
Tags: nation
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments