Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Category:

Такие разные приверженцы свободы, или два мнения о 90-х

1. Сергей Медведев пишет в ФБ
Пишет мне некто Олег Давиденко: "Привет продажная безсовестная Мразь. Какие ты нам 90-е желаешь? Живи в них сам сволочь. Я жил в 90-е и ни кому кроме тебя не пожелаю в них жить. Моя семья голодала и вынуждена была покинуть места где я родился. На улицах ходили голодные обездоленные люди лишившиеся всего. Моя страна стояла на коленях.Спасибо Владимиру Птину что он поднял ее.
P.S Я понимаю что тебе за твои дешевые статейки платит госдеп.Но чтобы желать своей (или не твоей) стране стоять на коленях это уже перебор. Даже самые заклятые российские либералы тебя не помут."

Это отклик слушателя на недавний эфир на "Свободе" про "Остров 90х" с Глеб Морев, Максим Ковальский и Дмитрий Воденников. Обычный хейт мейл, я такие получаю в почту десятками, особенно после удачных колонок в "Форбсе", можно удалить и забыть -- но тут я его вытащил из корзины, потому что это важный социальный маркер. Ненависть к 90м -- вообще ключевой индикатор. Это дискуссия не про беды и горести людей, а про отношение раба к свободе. Людей вырвали из затхлого, уютного советского мирка, с гарантированной картиной мира и водкой по 3.62 и заставили жить, работать, делать выбор. Этим людям сейчас не объяснишь, что их мирок с заводскими дымами, автоматами с газировкой и песнями Юрия Антонова был насквозь ворованный, жил на ворованные ресурсы (нефть), ворованный труд и ворованные деньги (западные кредиты), и дни его были сочтены. Им не объяснишь, что вся советская химическая, легкая, автомобильная промышленность, все эти десятки тысяч НИИ и контор, все эти военные городки, шахты, бетонные дороги в никуда никому в мире нахер были не нужны и могли существовать только в условиях тотальной войны, автаркии и страха. Что этот Карфаген убожества надо было разрушить. Нет, они помнят только "голодных обездоленных людей". Семья у него переехала, big dea!l -- американцы за жизнь по 10 раз переезжают с семьей и кошкой в поисках лучшей работы, и ничего, живы.
Я вот тоже в начале 90х был мнс-ом на нищенскую зарплату, писал диссертацию, подрабатывал переводами и по ночам занимался извозом на своей "копейке", 100 рублей за смену 12 часов, с 6 вечера до 6 утра, с монтировкой под сиденьем. А еще пришлось сдавать московскую квартиру и снимать старый дачный дом, где на кухне по утрам валил пар изо рта, а в буфете шуршали крысы. Ели, как и все, китайскую тушенку "Великая стена" и гуманитарную немецкую картофельную муку для кнедликов -- всю зиму 91го вспоминал свой чешский опыт и готовил кнедлики под разными соусами. Еще помню трехчасовые очереди за хлебом из грузинской пекарни во дворе гостиницы "Пекин", ночные очереди за бензином на Минской улице и невыносимое ощущение счастья, огромного мира, бесконечного выбора. Одни звали меня выращивать шампиньоны в каких-то стратегических подвалах Минобороны, другие -- издавать журнал, третьи -- ехать в Германию за машинами. Проскакивали по жизни какие-то безумные западные гости, фонды, один раз я записался на курсы скорочтения, другой -- оказался на камланиях Гербалайфа. Россия неожиданно открылась миру, но этот опыт оказался для многих невыносим.

Сейчас я думаю, что дело почти в 500 годах рабства населения у Московского ханства, во внутренней колонизации страны государством, в привычке к государственной халяве, лени, пьянству, в нежелании и неумении работать. Люди 90х напоминали растерянных мужиков из пореформенных "Кому на Руси жить хорошо", что я только что смотрел у Серебренникова: куда податься с этой свободой? И тут мужикам на помощь приходит скатерть-самобранка: все та же подорожавшая нефть... Поведение человека в 90х, его способность к мобильности и социальной адаптации заложили основы социальных расколов сегодняшнего дня, нашей непрекращающейся гражданской войны. Те, кто нашел себя в 90х, состоялись в дальнейшем и заложили основу независимого от государства класса -- предпринимателей, фрилансеров, людей свободных профессий, 17 млн человек по схеме Кордонского, все те же пресловутые 13%. А люди, потерявшиеся в 90х, вернулись в путинские нулевые и заложили основу нового социального контракта, бюджетного иждивенчества, сословного рабства. Так что сегодняшнее отношение к 90м очень точно говорит о стратегиях поведения и социальном статусе человека, о его независимости от государства, и вчерашний смотр "Кольты" стал очень социологичной точкой сбора.

У Зощенки есть чудесный рассказ про лампочку, как в коммунальную квартиру провели свет, и сразу вылезла вся бедность: тут обойки отодраны, тут блоха резвится, тут плевок, тут окурок, тут клоп рысью бежит. У рассказчика в комнате стоит канапе, на котором он раньше любил сидеть в полутьме, а теперь при свете сидеть не может, душа протестует... В итоге хозяйка квартиры перерезает провода: "чего такую бедность освещать клопам на смех?". 90е в России были той самой лампочкой, которая на минуту осветила наше убожество и заставила некоторых побелить стены. Но теперь провода перерезали, и Россия сидит в полутьме, при мерцании телеэкрана, на уютном канапе с клопами.


2. Сергей Кузнецов на inliberty.ru
ПО ТУ СТОРОНУ ФОТОГРАФИЙ

Сотни пользователей фейсбука подхватили флэшмоб про фотографии из девяностых — и это, конечно, не случайно.

Девяностые в общественном сознании до сих пор не осмыслены во всей полноте. Две существующие версии даже не конкурируют — они отменяют друг друга, исключая возможность диалога. Для кого-то это было «лучшее время нашей жизни», «десятилетие свободы и надежды», но для большинства куда лучше подходит формула «лихие девяностые». Эмоционально эти два подхода настолько различны, что синтезировать на их основе что-то объединяющее — почти неразрешимая задача.

Между тем, девяностые — ключевой период в современной истории России. Все, с чем мы имеем дело сегодня, родом оттуда: коррупция, жесткое подавление оппозиции, войны на границах, политтехнологии, либерализм в экономике, свободные поездки за границу, широкий доступ к западным технологиям, книгам, фильмам и музыке... иными словами, все дурное и все хорошее. Неслучайно подавляющее большинство политиков и медиа-персон родом именно оттуда, из девяностых.

ЕСЛИ МЫ НЕ ДОГОВОРИМСЯ ДРУГ С ДРУГОМ, ЧЕМ БЫЛО ЭТО ДЕСЯТИЛЕТИЕ В ИСТОРИИ РОССИИ, МЫ НЕ СМОЖЕМ ДОСТИЧЬ НАЦИОНАЛЬНОГО КОНСЕНСУСА И, ЗНАЧИТ, НЕ СМОЖЕМ ДВИГАТЬСЯ ДАЛЬШЕ.

На мой взгляд, отправной точкой должно быть признание того, что девяностые были травмой для страны — и, позволю себе сказать, травмой даже для тех, кто вспоминает это десятилетие как время свободы и надежды. Те, кто жаждали обрести свободу слова, вероисповедования и передвижения, не ожидали, что к свободам будут прилагаться криминализация повседневной жизни, нищие старушки в переходах метро и стрельба из танков в центре столицы. Те, кто, стараясь не думать о насилии и нищете, радовались этим свободам, говорят сегодня «но зато у нас была надежда». Однако и это поведение — тоже способ побороть «травму девяностых».

(Конечно, среди участников сегодняшнего флэшмоба есть и те, кто были слишком молоды, чтобы испытывать какую-либо травму: в девяностые они только входили в самостоятельную жизнь и сразу принимали ее такой, какой она была — с бандитами, беженцами, нищими и смертями от передоза. Как в любое другое время были люди, погруженные в свою внутреннюю и личную жизнь настолько, что вообще не замечали, какое десятилетие у них за окном. Но для большинства жителей России это все-таки был травмирующий опыт.)

Во многом идеологическая победа условного Путина базируется на том, что в отличие от своих оппонентов, он признал эту травму. Модель «лихих девяностых» была принята обществом, потому что это была единственная модель, резонирующая с общественным ощущением катастрофы, сопутствовавшим этому десятилетию — или, по крайней мере, воспоминаниям о нем. Конечно, у этой модели есть недостатки — в частности, она игнорирует то, что нынешнее время наследует девяностым, — но, как и многие путинские мифологемы, она выглядит достаточно самодостаточной и устойчивой: попытки атаковать ее в лоб проваливаются как в медийном поле, так и в устных разговорах.

МЕЖДУ ТЕМ, НИ ОДНА ИСТОРИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ НЕ МОЖЕТ РАБОТАТЬ БЕСКОНЕЧНО — ТЕМ БОЛЕЕ, В РОССИИ С ЕЕ ТРАДИЦИЕЙ «НЕПРЕДСКАЗУЕМОГО ПРОШЛОГО».

Несколько лет назад в одном из провинциальных русских городов мне пришлось услышать жалобы на то, что в девяностые было лучше — всем заправляли авторитеные пацаны, а нынче все подмяли под себя менты. Лично я не готов утверждать, что бандитский беспредел сильно лучше ментовского — но тогда я почувствовал, что скоро войдет в моду ностальгия по девяностым.

Так было и с советским временем. В девяностые никто не говорил, что при Брежневе еда была здоровей, а фильмы — добрей и талантливей: большинство стремилось к появившимся на прилавках «сникерсам» и смотрело на видео пиратские копии свежих голливудских фильмов. Для того чтобы произошла реабилитация советского, потребовался ностальгический настрой «Старых песен о главном» и бесконечных воспоминаний про игры «Электроника», чай со слоном и прочие приметы ушедшего навсегда времени. Некоторое время эта ностальгия мирно уживалась с воспоминаниями о дефиците, очередях и чудовищном качестве советского ширпотреба. И только лет через десять молодое поколение всерьез поверило, что развалили именно «великую страну», а не раздражавшее всех царство убожества.

Ностальгия не спорит с идеологией: она ее игнорирует. В этом и состоит объединяющий смысл нынешнего флэшмоба — фотографию «себя в молодости/в детстве» может запостить и тот, кто верит в лихие девяностые, и тот, кто вспоминает это время как годы «свободы и надежды».

История — история моды прежде всего — свидетельствует, что волны ностальгии накатывают с неизбежностью приливов и отливов. Похоже, сейчас наступает черед ностальгии по девяностым — и это открывает возможность реального осмысления этого десятилетия.

Чем же мы можем дополнить модель «лихих девяностых», как можем изменить ее, чтобы она перестала работать на отрицание свобод и усиление государственного патернализма? Мне кажется, следует признать, что в это время страна была спасена не политиками, бизнесменами или экономистами: страну спасли обычные люди.

Это они на нищенскую зарплату работали учителями или врачами, это они не уехали на Запад и продолжали заниматься наукой в России. Это они клетчатыми сумками возили из-за границы ширпотреб, выращивали на приусадебных участках картошку, разводили кроликов в городских квартирах. Это они, трепеща от мысли о встречи с бандитами и санэпидемстанцией, пытались заниматься мелким бизнесом, открывать шиномонтажки, станции техобслуживания, кафе и ларьки. Это они искали способ прокормить семью — и открывали для себя новые профессии, которым никогда не учили в стране, которая только что распалась.

ДАВАЙТЕ ПРИЗНАЕМ: ЭТИМ ЛЮДЯМ БЫЛО ОЧЕНЬ СТРАШНО И ОЧЕНЬ НЕПРИЯТНО — НО ИМЕННО ОНИ, А НЕ ПОЛИТИКИ И ОЛИГАРХИ, СПАСЛИ СТРАНУ.

В большинстве своем эти люди не добились экономического успеха — даже выжили не все. Для многих то, чем они занимались, было вынужденным выбором, они не получали от этого удовольствия тогда и не любят вспоминать теперь. Это роднит ветеранов девяностых с ветеранами любой войны — обычные люди предпочитают прожить свою жизнь, не спасая страну: куда лучше просто ходить на работу и воспитывать детей.

В качестве компенсации ветераны войн хотя бы получают благодарность. Те, кто пережил девяностые, не удостоились даже этого. Неудивительно, что они называют это десятилетие «лихим». В конце концов, они имеют на это право — так же как имеют право на возмущенные комменты под фотографиями школьников, студентов и беззаботной молодежи.

Но я рад, что разговор, начавшийся с фотографий, позволил мне сказать «спасибо» этим людям, сказать «спасибо» тем, для кого воспоминание о девяностых до сих пор остается травмирующим.

Я верю, что преодоление этой травмы еще впереди.
Tags: ideology
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments