Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Categories:

Заимствования в языке революционной эпохи.

В одном разговоре о заимствованиях я вспомнил про книгу Селищева
Язык революционной эпохи. Из наблюдений над русским языком последних лет (1917-1926).


Вышла книга в 1928 году, автор собрал богатейший материал, многие его наблюдения весьма интересны. Но сейчас-то чем для нас важна эта история?

На этот вопрос отвечает статья Виктора Живова Язык и революция. Размышления над старой книгой А. М. Селищева.

Приведу некоторый фрагменты статьи Живова, в основном на тему заимствований.

------
Селищев начинает свою книгу с теоретического введения, которое на сегодняшний день кажется довольно беспомощным в первую очередь в силу того, что автор не отличает четко социальных функций обычного языка как средства коммуникации определенного языкового коллектива от функций языкового стандарта как средства социального доминирования и дисциплинирования (о том, что именно выпадает из сферы внимания автора в результате этих теоретических недостатков, мы еще поговорим ниже). Селищев исходил из учения о социальной природе языка Фердинанда де Соссюра, одного из основоположников современной лингвистики, на которого он и ссылается в своей книге (с. 55). Соссюр же, представлявший язык как абстрактную систему, игнорировал те стороны языковой деятельности, в которых язык выступал как социальный инструмент, и сводил социальную функцию языка к конвенциональности языкового знака — грубо говоря, к тому, что связь между означающим (звуковая цепочка стол) и означаемым (понятие о соответствующем предмете мебели) условна и предполагает своего рода соглашение (конвенцию) данного языкового коллектива[7]. Следуя Соссюру, Селищев не замечает специфику языковых изменений в период социальных катаклизмов. Теоретически, по крайней мере, революция для него оказывается лишь мощным интенсификатором языковых изменений, а не генератором языковых инноваций особого рода, осуществляющих дискредитацию старого лингвистического капитала.

[...]

Селищев указывает на весьма значимое явление в употреблении иностранных слов, а именно на внутритекстовые глоссы, дающие русские соответствия заимствованным элементам, например: нелокальные, неместные советы (Ленин), гегемон (руководитель) всей демократии (Зиновьев), превентивная (предупредительная) война («Известия») и т. п. Глоссы показывают, что заимствования являются коммуникативно избыточными, без них можно было бы спокойно обойтись. Это означает, что заимствования выполняют не прагматическую, а символическую функцию. Точно такое же употребление заимствований было характерно и для эпохи Петра Великого, еще одного периода культурной революции в русской истории[8]. Смысл этого употребления состоит в том, что оно символически осуществляет отказ от национальной традиции, разрыв с национальным прошлым, которое рассматривается при этом как воплощение и символическая основа ниспровергнутого социального порядка. Изобилие заимствований в революционном языке оказывается, таким образом, манифестацией антирусской политики большевиков в 1910–1920-е годы; этот момент Селищев старается не педалировать. Стоит обратить внимание на то, что французская революция ни к какому разгулу заимствований не привела и в этом — при всех отмеченных Селищевым сходствах — заметно отличается от российского катаклизма. Об этом отличии Селищев не говорит и этого феномена не объясняет. Учитывая символическую роль заимствований, его, однако же, нетрудно понять: во французской революции доминировала концепция национального суверенитета, абсолютно чуждая революции российской, носившей интернационально-русофобский характер и замышлявшейся как часть революции мировой.

[...]

Несомненно, заимствования широко употреблялись и в русском литературном языке дореволюционного периода; русскому языковому стандарту никогда не был присущ радикальный пуризм, характерный для французского, немецкого или чешского. Однако определенное стремление к «чистоте» языка присутствовало и в русском литературном языке. Стилистические навыки включали в себя стремление избегать заимствованных слов при наличии полноценных русских аналогов. Это стремление соответствовало представлению о самодостаточности русской языковой традиции, о ценности русского литературного языка как национального достояния, созданного заботой многих поколений отечественных авторов. Широкое употребление новозаимствованной лексики и иноязычных оборотов не могло не восприниматься как дискредитация этой национальной традиции, особенно в тех случаях, когда заимствованное слово сопровождалось в виде глоссы его русским эквивалентом.

Такое употребление указывало на самоценность заимствований как символов культурной ориентации — интернациональной и антинациональной. При этом из числа заимствований были взяты многие наиболее важные слова нового дискурса власти (комиссар, депутат, мандат, пролетариат, гегемон и т. п.). Без них невозможно было понять программные установки большевистской власти и продвигаться в новой социальной иерархии советского режима. В качестве составляющей нового языкового стандарта эти слова оказывались предметом прямого обучения (а обучение, как уже говорилось, есть один из существеннейших механизмов власти). Издаются популярные словари новой политической терминологии; как отмечает Селищев, «[с]писки иностранных слов и их толкования стали прилагаться к календарям-справочникам для рабочих и крестьян» (с. 71).

Заимствования распространяются в ходе более общего процесса переименования предметов социальной (политической) жизни. Новые имена создают новое жизненное пространство, в котором человек со старыми культурными навыками чувствует себя неуютно (и в мемуарах мы располагаем многочисленными свидетельствами этого восприятия: жизнь стала как бы чужой, родной город сделался как бы незнакомым и т. д.), а производитель нового дискурса ощущает себя хозяином жизни и властелином людских судеб. Наиболее непосредственным образом это проявляется в переименовании городов, площадей, улиц, незнакомые (и нередко враждебно звучащие) наименования которых преобразуют физическую среду обитания. Однако не менее существенны переименования прочих предметов публичной сферы: учреждений, должностей, сфер деятельности и т. д. Именно в этой функции преобразователя жизненного пространства выступают многочисленные аббревиатуры. Человек старой культуры терялся между Наркомпросом, Цекубу, РКК, НКВД, ликбезом, учбатом. Точно так же чужим в этом вербальном ландшафте оказывался и крестьянин. Селищев приводит цитату из газеты «Трудовая копейка» за 1923 год: «Крестьяне, приезжающие в город по своим делам, теряются в массе этих нелепых и странных названий» (с. 200). Не менее существенно, однако, что деятели большевистского режима в этих же условиях чувствовали себя как дома. Это были их сокращения, они обладали ключом для этой абракадабры букв, и данное знание, как и всякое знание подобного рода, означало власть и дискурсивно выделяло новую элиту.

В предлагаемой перспективе находит естественное объяснение и распространение вульгаризмов и лексики, происходящей из воровского жаргона. Это были те самые лингвистические элементы, которые в наибольшей степени подавлялись старым языковым стандартом. Ничего более одиозного для стилистики дореволюционной языковой культуры не было; такого рода явления тщательно изничтожались в образованной речи (особенно письменной) сначала учителями в школе, затем редакторами в любом приличном издании. Легализация этих элементов с наибольшей выразительностью свидетельствовала о дискредитации старого языкового стандарта и всех стоящих за ним институций — традиционного образования, буржуазного или аристократического воспитания, регламентации бытового поведения и речевых манер.

[...]

Период конца 1980-х — 1990-х годов представляет собой эпоху нового культурного катаклизма, новой дискредитации старого (на этот раз советского) символического и лингвистического капитала. Даже самое поверхностное рассмотрение этого процесса увело бы нас слишком далеко; это предмет для отдельной работы. Однако некоторые сопоставления с языком революционной эпохи, описанным Селищевым, напрашиваются сами собой, и на них стоит обратить внимание. Как и тогда, риторика цивилизационного вербального контроля («умеренности» и «воспитанности») сменяется риторикой спонтанности. В рамках этой перемены получают широкое употребление, как и в революционную эпоху, грубые, вульгарные, жаргонные, обсценные слова и выражения. У них та же функция — дискредитировать прежнюю благопристойность. Аналогично тому, как в эпоху революции слова и выражения, ассоциировавшиеся с прежним режимом (типа господин, верноподданические чувства), начинают употребляться с презрительно-ироническими коннотациями, в 1990-е годы в публичной сфере развивается так называемый «стёб», деконструирующий устойчивые элементы советского дискурса. Не менее важную роль в лингвистической революции играют иноязычные элементы и опять же со сходной функцией — отказа от национальной (на этот раз советской) традиции в пользу ориентации на западные образцы.

Из сказанного отнюдь не следует, что культурно-языковая ситуация в период советского застоя была точно такой же, как в императорской России накануне революции. Символический капитал в предреволюционные годы обладал иной структурой и иными социальными параметрами, чем символический капитал предперестроечных лет. Вполне различными представляются и системы индоктринации, поддерживающие ценность символического капитала. Сходными, однако же, оказываются способы дискредитации этого капитала или, если угодно, революционного ниспровержения традиционного языкового стандарта. Механизмы разрушения обладают собственной внутренней логикой, не зависящей от того, чтo разрушается. В этой перспективе весьма любопытными кажутся и сходства в попытках реставрации утерянного символического капитала (новый пуризм, новое прюдство, воскрешение «советской классики»), приспособления его к новой социокультурной ситуации. Здесь намечается своего рода типология обратного хода. Поскольку, однако, эти процессы происходят на наших глазах, их интереснее наблюдать, нежели описывать.
Tags: language, socium
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments