Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Categories:

Сагалаев о телевидении в эпоху Ельцина

Попалась ссылка на интереснейший рассказ Эдуарда Сагалаева про то, как он руководил телеканалами в 90-е.

http://www.yeltsinmedia.com/interviews/sagalaev/

[После августа 1991]
На меня орал, брызгая слюной через трубку, совершенно разъяренный Михаил Полторанин, который был тогда вице-премьером (и министром печати) и, в общем, правой рукой Бориса Николаевича Ельцина в вопросах идеологии и пропаганды. Он стал на меня кричать, почему мы показали в программе «Время» сюжет, как новая власть дербанит имущество ЦК КПСС. Они врывались в здание ЦК, выносили оттуда оргтехнику, чуть ли не кресла тащили, а потом стали раздавать друг другу квартиры, а мы об этом показали сюжет в программе «Время». И он орал на меня: «Ты что творишь? Почему показал этот сюжет?». Я говорю: «Миша, но это же – правда, мы же не хотим сейчас на новом телевидении что-то скрывать от народа…» На что он мне сказал: «Ты заткнись, помни, теперь – новая власть и новые порядки». Я положил трубку и подумал, что опять попал в ситуацию, в которой уже был когда-то много лет, и стал думать, что должен создать свое телевидение, где на меня никто не будет орать, и где я буду делать все, что я хочу.

...

[создание ТВ-6, договор с CNN]
И вот я вспомнил о Тернере. Я знал, что он относится ко мне хорошо и связался с ним через Генриха Зигмундовича Юшкявичуса, который с ним дружил очень близко. И предложил такую идею: а не создать ли нам с CNN совместный телеканал? Тед согласился сразу, долго не думал, и мы начали создавать совместное предприятие.

Оно так и не было создано, хотя де-факто мы начали уже работать в режиме совместного предприятия. К нам приехал такой Стюарт Лори, потом – Сидней Пайк, – представители Теда Тернера в Москве. Оба такие опытные волки, просто волчары, из Атланты, из Штатов, которые представляли интересы Теда Тернера и в CNN, и в Turner Broadcasting System.
...
Мы долго не могли с американцами сойтись в условиях договора. Я много раз ездил в Атланту, работали с юридическими компаниями, и с западными, и с нашими, но никак не могли прийти к согласию. Одним из вопросов был вопрос о моей зарплате, и это очень смешно сейчас вспоминать. Они заложили зарплату мне в 2 тысячи долларов, потом – 5 тысяч долларов, и это была высшая планка. Я говорил, ребят, а, может, мы обозначим, что если будет доход от рекламы и большие заработки, то моя зарплата может стать больше? «Нет-нет, пяти тебе вполне достаточно!», хотя самый последний сотрудник CNN у нас на ТВ-6 получал значительно больше. Конечно, были и более серьезные расхождения. И вот мы уже договорились обо всем, и я был уже рад подписать договор, уже собралась пресс-конференция, журналисты, стол накрыт… И дают мне последний экземпляр на подпись, и я вижу, что в тексте на английском, на 24 странице, – больше текста, чем было в момент последней правки. Просто такая зрительная память у меня хорошая, что я заметил. «Переведите мне эту страницу», — говорю. Переводят, и там появляется такой пассаж: «все, что сказано в этом договоре, не имеет значения, если американская сторона сочтет это необходимым». У меня просто в голове помутилось. Кто эту фразу вставил? А вот этот юрист Тернера. И я на него кинулся просто с кулаками, и меня стали оттаскивать от него. Я сказал: «Нет. Я подписывать это не буду!», повернулся и уехал.

...
[Березовский, Гусинский]
Однажды мне Березовский позвонил и говорит: «Kiss me quick». Я не понял: «Что, Боря?» «Kiss me quick», — говорит. «Хочешь, чтобы я тебя поцеловал?» «Да нет, — говорит, — песня есть такая «Kiss me quick», поставь ее немедленно в эфир». Ну, я попросил Ваню Демидова, нашли мы эту песню, раздвинули программу, поставили песню. Потом я с ним встречаюсь: «Борь, ты чего вообще творишь?!» «Понимаешь, — говорит, — у меня была там телка, которой я хотел показать, что я на телевидении что-то значу, что я телевидением управляю. И она сказала: ‘Докажи, поставь мне песню «Kiss me quick» на шестом канале’».

...
Ну, известная история как раз: Гусинский, собрав всю камарилью, если так можно выразиться, свою гоп-компанию, когда Женя Киселев выступал с «Итогами»… Знаете эту историю?

— Когда Гусинский диктовал, что Киселеву говорить в эфире?

— Да-да. Женя Киселев вышел в эфир со своими «Итогами», и Гусинский говорит: «Сейчас он скажет то-то». И Женя говорит. «А сейчас скажет это». И Женя говорит. Это было, конечно, некрасиво по отношению к Киселеву. Женя не попугай. И, если он просто обговаривал с Гусинским какие-то принципиально важные тексты, то Гусинский демонстрировал это как «посмотрите на мою марионетку». Выглядело так.

— А вы при этом присутствовали?

— Нет, но знаю от первоисточников. Березовский был там, [банкир Александр] Смоленский был, еще кто-то, кто мне потом рассказывал. Не от одного из них я слышал эту историю. И говорили об этом со смехом: «Вот какой у нас Гусь!»

...
[ВГТРК, Выборы 1996]
Я понимал, что меня берут для того, чтобы обеспечить выборы Ельцину, назначение было связано с его заявлением о том, что он идет на выборы. Я и пошел, чтобы заниматься этой работой – выборами Ельцина, выборами президента. Я понимал, что надо выбирать Бориса Николаевича. Ну а как? Как по-другому? Я – на государственном телевидении, и должен принять эти правила игры. И уже потом мне рассказали другие люди, включая Березовского, включая Чубайса, что Коржаков и Сосковец звали меня в расчете на то, что я выборы как раз не проведу. Понимаете? В то же время была идея не проводить выборы.

— Была. Это была их идея, действительно.

— Да, и именно поэтому они меня позвали. Они рассудили, что Попцов на это не пойдет. Ну, потому что он такой известный демократ и политик чистый, и у него есть своя позиция на эту тему. А я могу пойти – хитрый, опытный. Так они считали, считали, что буду обеспечивать процесс отсутствия выборов, отмены выборов, установления военной диктатуры или чего они там себе еще напридумывали. Не знаю точно, но мне, в общем-то, и не важно было никогда выяснить, какой конкретно механизм они предусматривали, но механизм, конечно, был бы очень неприятный. Жесткий. И абсолютно недемократичный, неконституционный. Это была их ошибка. Я никогда бы на это не пошел.

Ну, и вот с этим обременением – моральным, психологическим, политическим, я пришел на эту должность. Я там был меньше года, а уже в начале 97-го ушел. И это был самый тяжелый период в моей биографии.

Поначалу было два предвыборных штаба: один, в котором был Сосковец, и второй, в котором был Чубайс, и поначалу я ходил на заседания обоих штабов. Потом второй штаб прекратил свое существование, и кончилось все, как вы помните, «коробкой из-под ксерокса», после которой уже Коржаков перестал быть значимой политической фигурой и Сосковец сдулся.

И в конце-концов, всем стал руководить штаб Чубайса, и я ходил в этот штаб Чубайса. Отдельная песня! Все осложнялось тем, что я не выполнял задачу так, как хотелось уже этому штабу. Будучи, конечно, уже человеком без особых иллюзий, я слышал такие вещи, от которых у меня просто волосы вставали дыбом. Ну, например. Один из членов штаба говорит, что нам нужны деньги, и вопрос, на кого их тратить – на пенсионеров или на концерты «Голосуй или проиграешь». И то, и то не получается, нет столько денег. Встает руководитель штаба и говорит, что надо дать деньги на концерты, на эту акцию, потому что пенсионеры – уже отжившее поколение, от него ничего не будет зависеть в будущем. Поэтому, чем раньше они вымрут, и так и сказал, тем лучше будет для будущего России, очистится как бы общество от этой уходящей натуры.

— Чубайс?

— Не хочу называть фамилии. Руководитель штаба. Без фамилии. Кому надо, тот поймет.

Другая история была, когда речь шла о золотом запасе, а он был маленький, и шла речь о том, использовать его или держать. Ну, [Виктор] Геращенко, по-моему, говорил, что не надо его весь использовать, надо подержать, чтобы какие-то резервы у страны были, на всякий случай. Тут встает, другой член штаба: а вы помните, что говорил Ленин в Цюрихе о золотом запасе России? Он, напомню, сказал: «Господа, мы через месяц или будем болтаться на фонарях, или будем править государством». Поэтому ну о каком золотом запасе, о какой там вообще морали и нравственности вы говорите?

Я оба раза в ответ на это выскакивал, что-то запальчиво говорил, и после чего меня перестали приглашать на эти заседания.

...
— И еще про те выборы. Вы признавали публично, что знали про четвертый инфаркт Бориса Ельцина, который случился у него за неделю до второго тура, и были среди тех руководителей СМИ, которые решили об этом своей аудитории не сообщать. Вообще много вас было – кто знал?

— Достаточно много, конечно. Все близкие к Кремлю руководители СМИ знали. Знало «Эхо Москвы». Знала ли «Новая газета»? Не знаю. Знал я, знал Малашенко, знал [генеральный директор ОРТ Сергей] Благоволин. Многие знали, конечно. И опять же, понимаете, — вопрос жизни и смерти… Вот если бы он умер в результате этого инфаркта, то тогда была бы катастрофа политическая, но он остался жив, и – более того, потом еще был вполне трудоспособен, дееспособен в достаточной мере, чтобы руководить страной. У него хватило сил, чтобы назначить такого замечательного преемника.

— Игорь Малашенко публично формулировал это так: «Я предпочитал труп Ельцина живому Зюганову. К сожалению. Но это мой выбор».

— Ну, он, конечно, красочно выразился.

— Ваша мотивация мне интересна, если позволите. Почему вы согласились внутренне с тем, что не нужно говорить людям про инфаркт? Ведь было у Вас внутреннее согласие на это?

— Ну, конечно, нет!

— При этом понятно, что такой ход – совершенно не журналистский. Потому что по-журналистски было бы – рассказать первыми о сенсации. Что двигало людьми, которые не говорили об этом?

— Мной двигала надежда, что он все-таки выживет. Вот честно говорю. Я знал о его ломовом здоровье, его живучести, о его страсти к жизни. Я надеялся, что он выживет, хотя, конечно, понимал, что, если он все-таки умрет, то Зюганов все равно не будет президентом. Что-нибудь придумают еще, объявят новые выборы. А что имел в виду Малашенко, я не берусь судить, хотя понимаю его фигуру речи. Зюганов для него был абсолютно неприемлемым. Ну, впрочем, и для меня.

— Можно вас спросить, все-таки сейчас, спустя годы, как вы оцениваете это решение? Решение не говорить людям, которые идут избирать президента, о состоянии его здоровья, то есть когда главный кандидат – чуть ли не при смерти?

— Я бы сейчас сказал. Несмотря ни на что. Я много размышлял об этой ситуации и пришел к выводу, что это было нечестно и неправильно по отношению к народу. Именно к народу. А как бы вышли из положения, если бы Ельцин умер, и народ узнал? Сейчас трудно судить. Но, с другой стороны, ведь в конце концов было интервью Лесина с ним?

— Да! Но это было уже 5-ого сентября, уже после инаугурации, которая была 9 августа, уже тогда, когда ничто власти не угрожало, а мы говорим о начале июля.

— Да. Но все-таки сказали об этом, понимаете?

— Уже невозможно было скрывать – должен был Гельмут Коль приехать.

— Я это все понимаю, но при всем при этом большая политика – это большая ложь. И, хотя такая большая ложь, конечно, с моей точки зрения неприемлема, тогда я был солидарен с Малашенко и с другими. Это было для меня мучительно, это было непростое решение, но я понимал, что не могу встать и сказать об этом. Я бы чувствовал себя предателем.

— Это самая большая ложь, которую вы видели?

— Да нет, почему? Я видел много лжи, хотя я как-то пытался ей противостоять и говорить правду. Но это – самая большая ложь, в которой я косвенно принял участие, если говорить о политике, а не о каких-то личных моментах.
Tags: history, media
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments