Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Два фрагмента из журнала "ГЛАВНАЯ ТЕМА"

Из статьи Александра Дугина "Обзор теории элит":
Компетентные философы политики должны научиться довольно сложной интеллектуальной операции: выяснению парадигмальной (закадровой) базы, на которой основывается тот или иной мыслитель, философ, идеолог, политик, учёный. Это позволит точно воссоздать полноту позиции даже по отдельным высказываниям или признакам, и соответственно поместить высказывания в чёткий контекст.

Это наглядно видно на примере модели формулы элиты — массы. Сторонник фундаментализма, традиционализма и сакрального строя (это более всего относится к неавраамическим традициям) исходит из метафизической обоснованности природной иерархии. Это предопределяет все его построения, структуру представления о природе политического. Если дело дойдёт до оценки качества перехода от традиционного общества к современному, он как доказательство общей деградации и десакрализации (что для него однозначное зло) приведёт «кастовое смешение», «массовость», разрушение иерархии. Те доводы, которыми сторонники модернизации социально-политической системы станут подкреплять свои взгляды, будут для него лишь прикрытием основной тенденции — общего регресса человечества, а не аргументами. Иными словами, эти доводы он заведомо не станет принимать всерьёз и будет их «расшифровывать», «интерпретировать», «разоблачать» исходя из своей системы ценностей — потому, что он оценивает общий вектор со своей идейной платформы, исходя из своей парадигмы и, уже отталкиваясь отсюда, воспринимает дискурс всех тех, кто «левее» его — от сторонников сословного общества до коммунистов. Модернисты часто указывают на косность, архаичность, даже интеллектуальную ограниченность консерваторов-фундаменталистов, но за этим стоит не просто отсутствие данных навыков, а конфликтность на уровне исходных парадигм, для которых аргументация, принадлежащая контексту иной парадигмы, просто заведомо несостоятельна и невнятна.

К примеру, индуистские пураны (священные тексты) описывают «последние времена» (кали-югу) как эпоху, когда низшие касты потеснят высшие, а потом и вовсе все касты смешаются между собой. Для индуиста ничего не может быть хуже.

И именно так индуист будет относиться к прогрессисту: для него он носитель тёмных энергий адской богини — богини смерти, растворения, конца времён.

Сословное общество, со своей стороны, дистанцируется от кастового, но и отвергает классовое (буржуазное) и социалистическое (бесклассовое). Здесь вырабатывается особый контекст, где не ставится под сомнение меритократический принцип — серьёзная властная автономность элиты. Не утверждая, что люди тотально и необратимо неравны уже по своему рождению, сословное общество тем не менее приветствует социальную иерархию, в том числе и династическую, но требует подкрепления исходных данных определёнными действиями. Социальное неравенство не рассматривается здесь как зло, и элита остаётся до определённой степени сакрализованной сама по себе — вне зависимости от материального фактора, который считается второстепенным.

Эта структура порождает свою философию политики, с аргументацией, отличной от иных парадигм — и от кастовой, и от буржуазной, и от коммунистической. И снова из-за различия в стартовых парадигмальных установках осмысление аргументов тех, кто стоит на иных позициях, происходит через процесс перетолковывания. Критикуя кастовое общество как стремящееся искусственно закрепить статус элиты вне зависимости от её политического качества (то есть отказывая кастовой системе в серьёзности её онтократических установок и тем самым «разоблачая» её), отвергая капитализм как неправомочное стремление низших (по качественным критериям) каст узурпировать властные функции в обществе (здесь актуальны «теории заговора» — часто с теологической коннотацией; реакционными феодальноклерикальными силами буржуазные революционеры воспринимались как «сатанисты»), ужасаясь социалистическим проектам, как экстремальной стадии капиталистической революции, — апологеты сословного строя мерили своих оппонентов по своим собственным критериям, интерпретируя их замыслы, их «истинные намерения» в своей системе координат.

Буржуазная философии политики, выдвигающая в качестве главного критерия имущественный фактор, опять всё измеряет по своей мерке — предшествующие формации лишь прикрывали материалистический эгоизм и стремление к материальному комфорту «сакральными» мотивами, и, следовательно, их высказываниям не может быть никакого доверия.

Так капитализм «разоблачает», со своей позиции, традиционное общество. В отношении коммунистов их позиция тоже очевидна: «ленивые и злые» массы, не желающие и не умеющие работать, стремятся неправомочно узурпировать материальные ресурсы, нажитые «честным» трудом. Аргументация марксистов или анархистов не трогает буржуазную философию политики, как не трогает её и критика со стороны реакционеров и традиционалистов: интерпретируя позиции противников, эта философия, по сути, отказывает им в праве на состоятельность и убедительность.

И наконец, марксисты, восприняв от буржуазии преобладание количественного (экономического) подхода к истории, развивают в разделе исторического материализма свой взгляд на смену формаций, где позитив и истина отводится массам, пролетариату, бесклассовому обществу будущего, а аргументы противников «разоблачаются», то есть попросту обессмысливаются, будучи помещёнными в радикально иной парадигмальный контекст. Исходя из безусловного превосходства масс и равенства, коммунисты отказывают другим формам философии политики в состоятельности уже потому, что в них существование элиты обосновывается более или менее фундаментальными принципами, но всё, что проистекает из этих принципов, для поборников всеобщего равенства заведомо лишено смысла. Равно как абсурдными по своей структуре являются основные положения коммунистической парадигмы для тех, кто придерживается иных взглядов.
http://www.gt-msk.ru/theme/234-9/

С этим фрагментом об идейном контексте перекликается фрагмент из статьи Анатолия Уткина в том же номере журнала:
Второй императив выходящей из-под глыб исторических передряг российской интеллигенции кануна великих потрясений звучал достаточно невинно: мы, Россия, должны стать нормальной страной. Удивительно, что никто ни в те годы, ни потом и не пытался определить критерии нормальности, задаться вопросом, почему нормальной в представлении культурно-евроцентричных шестидесятников считалась социальная практика счастливой десятой части мира — Северной Атлантики, а не девяти десятых, находящихся либо в процессе догоняющей Запад модернизации, либо погрязших в национализме и трайбализме. Удивителен и неповторим тот пафос, который придавался слову «нормальный» (синониму — «идущий вровень с Западом, разделяющий его стандарты, уровень жизни и достоинства демократического общества»), как единственно достойному человеческого существования. Словно девять десятых населения Земли сознательно и по своему вольному выбору жили «ненормальной» жизнью; словно подъём Запада в XVI веке и его неудержимый прогресс на протяжении пяти столетий был не уникальным чудом, а делом свободного выбора.

Правомочно спросить ревнителей «нормальности», не была ли нормальной жизнь большинства их соотечественников, если последний массовый — в масштабах нации — голод отстоял ещё сравнительно недалеко (1944 год), если в течение жизни всего лишь одного поколения две трети страны стали жить отдельно от скотины, пользоваться проточной водой, вакцинацией избегать эпидемий, впервые в своей истории получили гарантию жизнедеятельности — своей и грядущих поколений. Но эти шаги к нормальности вовсе не гарантировали уровня Запада. Интеллектуальным убожеством веяло от выбора в качестве ориентира «нормальности» абсолютно уникального опыта США, Швеции, Швейцарии или Германии.

Видя нормальность лишь в чужих краях, отогревшаяся от ночного ужаса интеллигенция сумела сделать удивительное — потерять нить исторического развития собственной страны.

Соревнование в обличении собственной национальной ненормальности вело только к бездумному отказу от самоуважения. (В конце концов, России ли, единственной устоявшей перед натиском Запада незападной страны, следовало смущаться своей феноменальной и героической истории?

Словно сумма исторических и ментальных особенностей не составляла историко-цивилизационную основу того, что обуславливало жизнь на «одной шестой». И жизнь впервые достойную, самостоятельную, идущую вровень с передовой наукой (Нобелевские премии), победившую на всех Олимпиадах, поражавшую в балете, шахматах и хоккее.) Тезис о нормальности стал могущественным орудием интеллигенции. На уровне национального сознания стало едва ли не преступлением говорить, что Россия не скоро ещё по уровню жизни будет равной начавшей якобы с той же стартовой полосы Финляндии, что нельзя смотреть лишь на счастливые (по стечению исторических обстоятельств) исключения, что феномен Запада в определённом смысле неимитируем.

Форсированное движение к «нормальности» требовало определения ненормальности, и таковой стало считаться всё незападное — смешное и грустное утрирование (как нового) вопроса, фатально стоявшего перед Россией ещё со времён Аристотеля Фиораванти. Словно не было жестокой полемики и практики решения этого вопроса со времён Лжедмитрия, Петра, славянофилов — западников и пр. Требование: «сейчас и немедленно стать нормальными» лучше всего выразил двумя столетиями ранее генерал Салтыков, заявивший, что дело лишь в том, чтобы «надеть вместо кафтанов камзолы». Последовали отказ видеть в модернизации крупнейшую проблему человечества (и России, в частности), фетишизация иной цивилизации, подмена тяжелейшей проблемы модернизационной рекультуризации лёгким выбором «умный — глупый», беспардонная примитивизация процесса обсуждения главных общественных вопросов — от демократии до экономической политики. Заметим, это был не временный фетиш, то было кредо: «нормальность» вместо критического анализа и исторического чутья. Жрецы нормальности безжалостно крушили «административно-командную систему» и совершенно серьёзно, прилюдно, печатно, массово требовали немедленной денационализации и дефедерализации, что на практике обернулось дестабилизацией и деградацией. (Не говоря уже о том, что столь лёгкое определение «нормы», жестоко ломающее ментальный, психологический стереотип огромного народа, неизбежно таило в себе автохтонную реакцию.)
http://www.gt-msk.ru/theme/233-11/
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments