Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Category:

Фурсов о войне (2)

Продолжение, начало здесь


Германия намного лучше, серьезнее и сильнее была готова к Первой мировой войне (правда, это вовсе не значит, что именно Германия была наиболее заинтересованной в войне страной - она и на мирных, экономических парах летела "будь здоров", тесня Англию и вызывая опасения США). И эта готовность была неожиданностью для ее противников. Вот что писал в 1923 г. по свежим следам М.Павлович. "В войне 1914-1916 гг. Германия обнаружила поразительную мощь. Ни один военный специалист Франции или России не предугадал заранее, даже приблизительно, численность армии, которую Германия с первых же дней войны будет в состоянии поставить под оружие, ни один не предвидел, до каких чудовищных размеров в процессе войны будет доведена эта армия с ее резервами и запасными батальонами для непрерывного пополнения колоссальной убыли в действующих на боевых фронтах войсках. Ни один специалист по финансовым вопросам не предвидел, какую силу обнаружит Германия в финансовом отношении, ибо в литературе Двойственного Союза и Англии считалось чуть ли не аксиомой положение о неизбежности полного банкроства Германии прежде других стран в случае длительной финансовой войны ввиду "финансовой бедности" Германии и ее финансовой неподготовленности к продолжительной кампании, особенно по сравнению с такой богатой золотом и накопленным капиталом страной, как Франция. Никто не подозревал, что Германия, замкнутая железным кольцом враждебных армий… будет в состоянии выдержать четыре года войны, технически в поразительном изобилии и с большей роскошью, чем все ее враги, вооружить не только свои многомиллионные армии, но и армии ее союзников, сначала Австрии, затем Турции, наконец, Болгарии, что она будет в состоянии поставить в момент страшнейшей и невиданной во всемирной истории по напряжению и кровавым жертвам войны все народное хозяйство на рельсы и спасти страну от экономических и финансовых потрясений, которые могли бы парализовать работу ее образцового военного аппарата в первый же год кампании. Можно сказать без преувеличения, что эта неожиданно проявившаяся наружу германская мощь захватила врасплох господствующие классы почти всех европейских стран и явилась для них большей неожиданностью, чем пресловутые немецкие победы в войнах 1866 и 1872 гг.".

Немцы имели к началу Первой мировой войны 9388 орудий (из них тяжелые - 3260). Для сравнения: Россия - 7088 (из них тяжелые - 240); Австро-Венгрия - 4088 (из них тяжелые - 1000); Франция - 4300 (из них тяжелые - 200). Немецкая промышленность производила 250 тыс. снарядов в день, англичане - 10 тыс. снарядов в месяц. Поэтому, например, в боях на линии Дунаец-Горлице немцы всего за четыре часа выпустили по русской третьей армии 700 тыс. снарядов (за всю франко-прусскую войну они выпустили 817 тыс. снарядов). Даже в 1917-1918 гг. потрепанная, уступая в численности вооруженным силам Антанты (10 млн. человек в 331 дивизии против 20 млн. в 425 дивизиях) и перейдя к стратегической обороне, Германия действовала эффективно. Ну а после Брестского мира вообще развернула (21 марта) наступление в Пикардии и вела его до середины 1918 г., пока в Марнском сражении Антанта не добилась перелома.

В середине 1930-х годов, при всем внешнем блеске, внешней военной мощи, положение Германии было иным, чем за 20 лет до этого, и в серьезной войне (и то вынужденно) ставить на успех немцы могли только на основе блицкрига. И им это почти удалось. Но сделать шаг от почти до совсем, как это часто случалось с немцами в их истории, не удалось (причины отчасти объяснил задолго до мировых войн XX в. Николай Лесков в гениальном рассказе "Железная воля").

Германия (правда, с Австро-Венгрией, но это незначительная добавка) в 1914 г. превосходила как Россию и Францию вместе взятые, так и Великобританию в отдельности по доле в мировом промышленном производстве, по общему промышленному потенциалу и по потреблению энергии; по производству стали она превосходила все три страны вместе взятые. В своей знаменитой книге "Взлет и падение великих держав" П.Кеннеди приводит следующие цифры. По военным расходам и общим затратам на мобилизацию Германия превзошла США (19,9 млн. долл. против 17,1 млн. долл.) и лишь немного уступила Великобритании (23 млн. долл.) (для сравнения: Россия - 5,4 млн. долл., Франция - 9,3 млн., Австро-Венгрия - 4,7 млн.).

В 1930-е годы ситуация изменилась. С 1929 по 1938 г. доля Великобритании в мировом промышленном производстве снизилась с 9,4 до 9,2%, Германии - увеличилась с 11,1 до 13,2%, СССР - увеличилась с 5 до 17,6%, США - снизилась с 43,3 до 28,7%. При этом в 1937 г. США из национального дохода в 68 млн. долл. тратили на оборону 1,5%, Великобритания из 22 млн. долл. - 5,7, Германия из 17 млн. долл. - 23,5, СССР из 19 млн. долл. - 26,4%. Относительный военный потенциал держав в том же 1937 г. оценивался так: США - 41,7%, Германия - 14,4, СССР - 14, Великобритания - 10,2, Франция - 4,2%.

Все это говорит о том, что за период с 1913 по 1939 г. Германия существенно отстала от своего главного соперника в борьбе за гегемонию в капиталистической системе, и новая мировая война теоретически могла быть крайним средством не допустить увеличения разрыва - по крайней мере, к такому выводу приходят многие западные исследователи в объяснении конкретного механизма возникновения последней мировой войны. Однако, как я уже говорил, исследования показывают: именно к мировой войне в 1930-е годы Германия не была готова и воевать всерьез после захвата Польши не собиралась.

Чтобы тягаться с англосаксами за мировое господство, немцам нужен был тыл - так же, как Наполеону в начале XIX в. И так же, как в начале XIX в. Наполеон, Гитлер в конце 1930-х годов не был уверен в прочности все того же тыла под названием "Россия". При этом положение Гитлера было хуже положения Наполеона: захват русскими нефтеносной Южной Буковины (ее вхождение в состав СССР выдвигалось Сталиным в качестве одного из условий присоединения СССР к антикоминтерновскому пакту; в декабре 1940 г. во время визита в Берлин Молотов еще раз настойчиво поднял вопрос о Южной Буковине) обездвижило бы немецкую армию.

Советский удар был вполне возможен, а воевать на два фронта Гитлер не был готов. Единственным решением этой дилеммы был блицкриг. Поэтому-то Гитлер вполне рационально и ставил на него, понимая, что другого шанса в войне на два фронта по сути нет и что можно в любой момент получить удар в спину от Сталина. И сам же, кстати, эту рациональность нарушил, потеряв темп во время последовавшего за Смоленским сражением наступления на юг. Плюс, конечно, низкий русский поклон сербам, восстание которых заставило Гитлера перенести срок нападения на СССР с 15 мая на 22 июня; эти 38 дней, "спроецированные" на осень-зиму 1941 г., дорогого стоят.

Я не буду вдаваться здесь в споры о том, готовил ли Сталин войну против Германии и собирался ли первым нанести удар - это отдельная тема и особый разговор. Ограничусь следующим. Как трезвый политик Сталин должен был не только думать о войне с Германией и готовиться к ней, но думать именно об упреждающем, превентивном ударе, о том, чтобы нанести удар первым. Как трезвый политик Сталин также не мог не понимать, что в случае победы над Англией следующей жертвой (в Евразии) усилившегося Райха будет СССР и не надо ждать, когда Германия добавит к своему английский экономический потенциал. В такой ситуации нельзя было не думать о первом ударе. Но дело здесь не только в тактике и стратегии. СССР и Германия рано или поздно (и уж тем более в случае победы Германии над Англией) должны были столкнуться в соответствии не только с геоисторической (геополитической) логикой, но и в соответствии с логикой борьбы социальных систем - капиталистической и антикапиталистической (коммунистической). Столкновение произошло в 1941 г., и это существенно изменило социальное качество последней мировой войны, придало ей доселе невиданные черты и особенности.

Поскольку Германия не была достаточно готова не только к мировой войне, но и к войне с серьезным противником класса СССР, Британской империи или США, те, кто либо хотел такой войны, пока Райх еще слаб, либо стремился подтолкнуть Гитлера к войне на западе или на востоке, должны были создать у него впечатление об успешной возможности такой войны, подтолкнуть к ней, завлечь в нее. В этом смысле так называемая политика "умиротворения" ("appeasement"), которую проводили по отношению к Гитлеру "западные демократии" и символом которой стал Мюнхен, отнюдь не во всем была проявлением абсолютной слабости и недальновидности. Вместе с этим, то был и в определенной степени рассчитанный курс на создание у Гитлера впечатления, что возможна легкая победа при невмешательстве западных демократий (к тому же, как уже говорилось, с Чехословакией ему передавался в дополнение к немецкому мощный военный потенциал, в котором так нуждался Райх), впечатление, что Запад все проглотит. Но когда Гитлер проглотил англосаксонскую наживку, оказалось, Англия заняла неожиданно жесткую позицию по Польше, и локальное мероприятие Адольфа Алоизовича обернулось не еще одной маленькой победной войной, а мировым конфликтом. По-видимому, так и было задумано. Собственно, так же было задумано и исполнено в случае с мировой войной 1914-1918 гг., когда Англия создала у немцев впечатление, что не вмешается в войну на стороне Франции и России. Ай да англосаксы, ай да сукины дети, заставили Германию дважды наступить на одни и те же грабли.

Разумеется, все не так просто и не все так просто. Помимо планов и расчетов хватало ошибок, глупости, трусости, равнодушия, которые очень часто упускаются из виду историками и аналитиками. "Роль ошибки, легкомыслия и просто глупости, - пишет Л.В.Шебаршин, - никогда не учитывается в анализе политических ситуаций. В материалах расследований, отчетах, публицистических статьях, научных трудах логика и разум вносятся туда, где господствовали неразбериха и некомпетентность, отметается элемент случайного, все события нанизываются на железный стержень рациональной, злой или доброй, воли. В жизни так не бывает". Иными словами, как гласит один из законов Мерфи, не ищи злого умысла там, где достаточно глупости. Впрочем, в жизни не бывает и так, чтобы всё или бoльшая часть объяснялось глупостью и просчетами. Более того, умысел очень неплохо упрятывается в глупость, халатность, чрезмерное усердие. И это еще более усложняет задачу историка. Вот пример роли непоследовательности и просчета.

Г.Манн пишет, что как только Гитлер пришел к власти, польский полудиктатор Пилсудский обратился к французам с предложением раздавить возникающую опасность в зародыше (как раздавить - ясно), и нужно сказать, что это было вполне выполнимо. Французы сначала колебались, однако после первой же "мирной речи" Гитлера отказались от силового решения. В результате, заключает Манн, уже в 1933 г. оформилась модель поведения европейских держав во всех дипломатических кризисах 1933-1939 гг.: если одна держава (Франция, Польша, Британия и Россия) были готовы действовать, то остальные - нет, а инициатор не хотел браться за решительное дело в одиночку; результат - готовность всех европейских держав к односторонним соглашениям с Германией.

Такая обстановка, естественно, была благоприятной для действий Гитлера, но она же и убаюкивала его, создавала уверенность в безнаказанности, а это лучшая западня - здесь и играть специально не надо, все играется как бы само. В конце концов, Гитлер начал локальную войну, которая, благодаря поразительному, но столь часто встречающемуся в истории взаимоналожению глупости, ошибок, долгосрочных планов и хитрых комбинаций серьезных игроков, стала прологом мировой. А такую войну Германия объективно не могла выиграть - не было ни ресурсов, ни экономического, ни военного потенциала. Иными словами, Гитлера подтолкнули к войне, к которой он не был готов и потому не мог выиграть.

О том, что Гитлер не готовился не то что к мировой, но просто к серьезной войне, не думал об этом, свидетельствует его поведение летом 1939 г. Альберт Шпеер вспоминает, что Гитлер был убежден: после мюнхенской капитуляции Запад проявит уступчивость и в случае немецкой оккупации Польши, английский генштаб убедит свое правительство не ввязываться в бесперспективную войну с Германией.
Объявление Англией и Францией войны застало Гитлера, который, как отмечают исследователи, в 1939-1941 гг. практически не использовал в выступлениях термин "мировая война", врасплох, и он растерялся. Правда, он пытался утешать себя и свое окружение тем, что "демократии" объявили войну для сохранения лица, не всерьез, а потому приказал вермахту держаться оборонительной тактики (отсюда, например, запрет немецким подлодкам атаковать французский корабль "Дюнкерк" и ряд подобных распоряжений). Все изменилось, однако, после бомбежки британцами Вильгельмсхафена и гибели "Атении" - Гитлер понял, что это война, война серьезная и с серьезным противником. Пос-ле этого, пишет Шпеер, Гитлер "на время… явно утратил успокоительный облик никогда не ошибающегося фюрера". Только теперь до Гитлера дошло, что он начал мировую войну. Так к мировым войнам не готовятся и так их не начинают. Ну а решение полностью подчинить экономику Германии военным целям, Гитлер (как показывают исследования) принял в конце 1941 г., после неудачи блицкрига, после того, как в России "немецкая военная организация не выдержала суровой зимы" (А.Шпеер).

В случае с Польшей Гитлер, похоже, заглотнул не только западную наживку, но и советскую. Грязный трюк? Нет, грязный мир большой политики, где нет морали, но только сила, хитрость и интерес. Августовский договор между Германией и СССР, конечно, развязывал Гитлеру руки в отношении Польши. Сталин, однако, сделал ход, который навсегда похоронил возможность в будущем обвинить его в развязывании мировой войны: советские войска были введены на польскую землю только тогда, когда Польша перестала существовать как государство. Вся вина теперь ложилась на Гитлера.

По иронии истории, единственный в ту эпоху руководитель крупного государства, не готовый по-настоящему к мировой войне - Гитлер, начал ее. По иронии истории, единственный крупный государственный деятель эпохи, который на данный момент не хотел (естественно, не по причине миролюбия) мировой войны, начал ее - и оказался единственным виновником, тогда как желавшие (по разным причинам, с разными целями и в разной временной перспективе) именно мировой войны Черчилль, Рузвельт, Сталин стали борцами с агрессором, с угрозой нового мирового порядка, мирового Райха, союзниками. И произошло это не столько потому, что историю пишут победители, сколько потому, что именно вышеназванное трио оказались политиками мирового масштаба, виртуозами мировой шахматной, карточной и т.д. игры, а неудавшийся художник из Вены (с кем за один стол играть сел, босoта?) так и остался, пусть талантливым, но провинциальным по сути политиком, политиком в лучшем случае странового уровня. Именно этим уровнем и ограничились его реальные успехи. Ненавидевший Гитлера как француз, еврей и либерал Раймон Арон написал, тем не менее, в своих "Мемуарах", что если бы Гитлер умер в сентябре 1938 г., то он остался бы одним из величайших деятелей немецкой истории, поскольку сделанное им (ликвидация безработицы, перевооружение, создание Великого Райха, мирное присоединение Австрии и Судет, дипломатическая победа над западными демократиями в Мюнхене - и все это через какие-то 20 лет после тяжелого и позорного для Германии Версальского мирного договора) явно превосходило достижения Бисмарка.

Первая "пятилетка" национал-социализма у власти продемонстрировала немцам, пережившим поражение в войне и веймарский полухаос, его практическую эффективность. Причем настолько, что Ф.Нойман, автор "Бегемота" - одной из лучших книг XX в. о национал-социализме, рассуждая о возможности победы над ним, отметил следующее. Национал-социализм можно победить либо военным путем, либо на идейно-политическом, психологическом поле боя. В последнем случае, однако, писал Нойман, потребуется такая система политических идей, которая, будучи столь же эффективной (я бы добавил: в Германии, поскольку национал-социализм как конкретная система теории и практики была адекватна поствеймарской Германии, но едва ли кому-то еще в Европе 1930-х годов), как и национал-социализм, не приносила бы в жертву права и свободы человека.

В любом случае, успех Гитлера был успехом национал-социализма и наоборот, и 1938 г. был пиком успеха. Но Гитлер не умер, у него началось "головокружение от успехов", что называется "Остапа понесло". И поскольку с 1938 г. Гитлер, не доверявший генералам-аристократам, возложил на себя верховное командование вооруженными силами, понесло его в военном направлении, он утратил осторожность. Этому способствовало то, что Homo Hitler, в отличие от полных прагматиков Сталина, Черчилля, Рузвельта, был странной смесью романтизма и цинизма, склонной верить в собственные реакционно-романтические мифы (начитался в детстве романов Карла Мая), стереотипы и представления.

В "Mein Kampf" Гитлер писал: "Если национал-социалистическому движению удастся полностью освободиться от всех иллюзий и взять себе в руководители одни только доводы разума, то дело может еще обернуться так, что катастрофа, постигшая нас в 1918 г., в последнем счете станет поворотным пунктом к новому возрождению нашего народа". От иллюзий не удалось освободиться ни движению, ни его фюреру, результат - катастрофа, худшая, чем в 1918 г.

О том, какую роль иллюзии играли в мировоззрении Гитлера, свидетельствует, в частности, его отношение к Великобритании, к Британской империи, с которой он по сути всегда готов был заключить мир. И дело не только в том, что в свое время британцы поспособствовали Адольфу Алоизовичу на его пути к власти, чтобы использовать его потом, как в XVIII в. использовали Фридриха II (почему-то названного великим) Прусского. Дело и в неверной оценке Гитлером мирового развития и места в ней Британской империи - рушащуюся империю он считал фактором, придающим устойчивость миру (т.е. проецировал на середину XX в. ситуацию XIX в.); в неумении адекватно оценить подъем США (т.е. узкоевропейский взгляд на мир в эпоху, когда Европа уже по сути закатилась).

Наконец, Гитлер не понимал, что захватывая и объединяя под эгидой Германии Европу в некое целое, он материализует вековые кошмары правящего класса Великобритании (Европа, находящаяся под властью континентального гегемона, а не разделенная на два лагеря) и бросает этому классу такой вызов, с которым тот никогда не примирится. А потому мир и тем более дружба в данной ситуации исключены по определению. Уже в 1940 г. Черчилль выразил серьезнейшие опасения по поводу того, что немцы могут создать единое европейское экономическое сообщество. Министр экономики Райха Вальтер Функ прямо заявлял о необходимости создания экономически единой Европы (об этом пишет в своей книге "Сумерки Запада" К.Коукер), в чем его активно поддерживали бельгийцы, голландцы, французы. Гитлер в самом начале войны охарактеризовал ее не как просто германо-английский конфликт, а вопрос выражения общеевропейских интересов, т.е. создания Пан-Европы - это высказывание фюрера приводит историк Дж.Лукач в книге с красноречивым названием "Последняя европейская война, 1939-1941".

События 1939-1941 гг. не стали вообще последней войной в Европе - агрессия НАТО против Югославии (а точнее - против сербов) не позволяет сделать таковой вывод, но она действительно стала последней попыткой объединить Западную и Центральную Европу в единое целое военно-политическим образом. Этот аспект Второй мировой войны, которая стала действительно мировой лишь в 1941 г., как правило упускается из виду. И то, что европейская война сначала превратилась в евразийскую, а затем - в мировую, т.е. обе эти войны стали реакцией на попытку создания Пан-Европы Германией, лишний раз свидетельствует и о "матрешечной" композиции и сложности последней мировой войны, и о том, что военно-политическое объединение Западной и Центральной Европы Гитлером (а вообще - кем угодно) не соответсвовало интересам англосаксов по обе стороны Северной Атлантики, да и СССР тоже. В Европе в очередной раз скрестили оружие несколько различных иерархий мирового уровня.

"Я был последней надеждой Европы", - скажет Гитлер незадолго до смерти. На вопрос, надеждой какой Европы был Гитлер, дает Дж.Стейнберг: надеждой определенной части финансово-олигархической Европы, точнее, немецких Варбургов (банковское семейство с венецианскими корнями), кругов, которые представляли директор Банка Англии лорд Монтэгю Норман и Ялмар Шахт. Оба стояли у истока Банка международных расчетов (1930), целью которого, как считает К.Куигли, была мировая финансовая диктатура неофеодального стиля. Им-то и нужны были единая имперская Европа как поле деятельности. Отсюда - интерес к Гитлеру деятелей созданного в 1922 г. Пан-Европейского союза. Стейнберг приводит следующую фразу Шахта, сказанную им в октябре 1932 г. своим "коллегам" по Союзу: "Через три месяца у власти будет Гитлер. Он создаст Пан-Европу… Только Гитлер может создать Пан-Европу".

С учетом всего сказанного выше, можно сказать: гитлеровский Райх, помимо прочего, оказался и равнодействующей нескольких очень разных сил создать единую Европу - империю типа Карла Великого или Карла V Габсбурга, но на антиуниверсалистской (антихристианской), квазиязыческой основе (и это в христианско-просвещенческую эпоху) и таким образом не только сохранить, но и максимально усилить свои позиции в мире.

Время Гитлера, однако, ушло. Попытка создать общеевропейскую "империю" оказалась таковой с негодными средствами, "бежала против времени" (слишком поздно и слишком рано одновременно), поскольку, во-первых, Европа политически слабела и сходила с исторической сцены (в этом плане Гитлер опоздал). Во-вторых, Гитлер предлагал языческий и партикуляристский проект объединения христианскому и универсалистскому миру (в этом плане Гитлер, возможно, пришел слишком рано, время неоварварства, основанного на передовой технике, т.е. "политико-фэнтэзийное" время тогда еще не пришло). Кстати, это хорошо понимали даже те, кто симпатизировал Гитлеру. П.Дриё Ла Рошель в августе 1944 г. записывает в дневнике: "Гитлер глуп, как Наполеон. Но надо признать, что ему приходится действовать в куда более трудной ситуации: англосаксонский мир сейчас многократно могущественней, русский мир тоже многократно могущественней. Слишком поздно пришел он в изрядно постаревшую и чудовищно сузившуюся Европу… Поражение Гитлера после поражения Наполеона, Людовика XIV, Карла Пятого, Карла Великого, похоже, доказывает нежизне-способность Европы. Она будет разграблена и отодвинута на задворки, как коллекция греческих полисов. Аминь". Иными словами, по иронии истории, Гитлер сработал на англосаксов и русских, приблизив и оформив закат Европы не в шпенглеровском смысле, а в смысле игры в гольф - закат в лунку Истории, выступив ее Терминатором. И "ледоколом" для СССР и США.

Я уже не говорю о наивной вере фюрера в то, что он и его Германия смогут договориться с англичанами и дружить с ними, точнее, быть допущенными в дружбу. Трудно сказать, чего больше было в этой вере - стремления плебея дружить с аристократом или немецкого исторического комплекса перед британским львом. В любом случае Гитлер не знал и не понимал геополитического правила Едрихина-Вандама: "Хуже вражды с англосаксом, может быть только одно - дружба с ним". С тем самым англосаксом, который исходит из того, что у Англии нет веч-ных друзей, а есть вечные интересы, а для этих интересов всегда были нужны слепые агенты, пешки в британской игре на континенте: Пруссия, Испания, Германия, Россия. Сталин это понимал. Гитлер понимать не хотел.

Я уже не говорю о таких "мелочах" как внешнеполитическое поведение: Гитлер часто забывал различия в национальных характерах и адресовался к миру так, как он это делал в отношении немцев: много говорил, демонстрируя железную волю и воинственный дух и апеллируя к мрачной романтике, крови и почве, орднунгу, к в общем-то провинциальному по своему типу сознанию. Однако то, что способно позитивно воздействовать на немца, может вызвать совсем иные чувства у других - от иронии до праведного гнева. К тому же в середине XX в., века универсалистского, оптимистичного и циничного, идеология, замешанная на мифологии в духе "гибели богов" и партикуляризме расы и крови, мрачная риторика Vernichtung'a и Weltfeind'a едва ли могли быть эффективными за пределами Райха (время фэнтэзи, жанра который займет место научной фантастики, наступит в конце века). Помимо прочего, Гитлер слишком много говорил в таких ситуациях, когда политик, претендующий на мировой уровень, должен был скорее больше молчать, или взвешивать каждое слово в выверенной риторике представителя сил Добра, как это уже умело делали игроки "тегеранской тройки нападения", легко и убедительно отождествлявшие своего противника с силами Антипросвещения, Мрака и Зла.

Речь не о том, чтобы снять с Гитлера историческую вину - здесь все очевидно. Не может быть прощения индивиду, считавшему возможным уничтожение целых групп по этническому принципу. Я уже не говорю о том, что как русский никогда не прощу того, что Гитлер готовил уничтожение огромной части моего народа, моей истории и моего будущего. Здесь отношение может быть только одно: "Они враги мои, они преступники все, по моим понятиям… Надо их казнить… Не брать пленных, а убивать и идти на смерть". Это - Андрей Болконский о французах накануне Бородина (хотя, напомню, французы, в отличие от Гитлера, не ставили задачу физического истребления славян).

Императив науки, теории - выяснение объективных обстоятельств, причин и следствий. Важно узнать не только кто исполнитель, но и кто заказчик, какова вся сеть заказчиков-исполнителей, важно знать не только, кто замкнул цепь, последнее звено, но и цепь в целом. И того, кто ее выковал. Важно понимать, что Гитлер лишь замкнул некую цепь, не им выкованную, а возникшую объективно, по логике функционирования капсистемы и борьбы за господство в ней. О Германии 1939 г. можно сказать то же, что Гюстав Ле Бон сказал о Германии 1914 г. Да, писал он, именно Германия бросила в наполненную до краев чашу ту каплю, из-за которой все пролилось; однако для объективного исследователя главный вопрос не в том, кто влил последнюю каплю, а кто наполнил чашу до краев, сделав войну неизбежной.

Объективных исследований последней мировой войны, адекватно отражающих все ее уровни в целом - тактический, оперативный, стратегический, политический, геоэкономический, системно-мировой - до сих пор нет. Как нет до сих пор и объективной картины того, что действительно происходило в советском обществе с 1934 по 1945 г. Объективной, а не фальсифицированной в интересах тех или иных политических или социальных групп. С объективной научной точки зрения по степени искажения реальности разницы между сталинской схемой "борьбы с врагами народа" и антисталинской схемой зрелой номенклатуры "преступлений культа личности" нет. Как между этими двумя и различными западными пустышками с фальшивым душком вроде "Большого террора" Р.Конквеста и подобного рода интерпретациями.

К сожалению, изучая период 1930-1940-х годов в СССР, мы до сих пор, во-первых, вырываем его из контекста более длительного исторического периода, который он завершил, и таким образом лишаем себя возможности не только широкого, целостного взгляда, но и понимания многих причинно-следственных связей; во-вторых, всю сложность эпохи 1920-1930-х годов, ее массовых процессов, сводим к одному из аспектов, пусть очень важному или даже важнейшему и рассматриваем сквозь него, т.е. сквозь призму "сталинизма", "сталинских преступлений", "властного театра" Иосифа Сталина; в-третьих, даже на эти последние мы спустя почти полвека со смерти Сталина и почти десятилетие после смерти номенклатурного строя, продолжаем смотреть глазами сытой советской номенклатуры, хозяев советского общества, сваливших свои системные преступления на Хозяина и попытавшихся таким образом отмежеваться от кровавого рождения своего слоя, выпустить пар и спрятать системное - в личном, общее - в частном.

Все 30-е годы в советской верхушке шла острейшая борьба за место под солнцем на всех уровнях социальной пирамиды, и вплоть до конца десятилетия ее исход (при наличии более или менее вероятных вариантов) не был гарантирован. В борьбе в данной системе в данном ее состоянии должен был победить самый безжалостный и самый умный во властном плане человек, опережающий противников как минимум на полшага; т.е. тот, кто успевает ударить, упреждая удар. "Он бил, чтобы не быть битым", - говорил В.О.Ключевский об Иване Грозном. То же можно сказать о Сталине. В течение всех 1920-х он боролся против "соратников" за власть и в течение всех 1930-х он боролся против "соратников" за сохранение и упрочение этой власти, действуя практически без ошибок. Ошибись он хоть раз, и - "Акела промахнулся" - стая порвала бы его и нашла себе нового вожака. И он прекрасно это знал и действовал в соответствии с этим знанием, с пониманием системы, которую он создал в той же степени, в какой был создан ею.

Историческая, научная оценка Сталина (именно оценка, а не обвинение или оправдание - ни наука вообще, ни наука истории социальных систем обвинениями/оправданиями не занимается, что, разумеется, вовсе не исключает моральную оценку, но последняя всегда носит личностный характер, как и все в христианском ареале культуры - независимо от того, верит человек или является атеистом) должна и может быть дана только в контексте той системы, элементом которой он был и эпохи, в которую эта система существовала. Принципы системности и историзма - фундамент научности в изучении общества, его различных систем. Впрочем, они, к сожалению, не помогают и не могут помочь в сравнительной оценке различных систем. Хороших и (или) плохих систем не бывает - в том смысле, что такая постановка проблемы находится за пределами науки (о вопросе: для кого хорошая или плохая - я уже и не говорю, общество - не огромное одноклеточное), у которой свои возможности и свои задачи. Я уже цитировал В.Шкловского: "Нет правды о цветах, есть наука ботаника". Иными словами, в рамках науки мы можем ставить вопросы (и получать на них ответы) только определенного рода. Плохой, хороший, злой, добрый о системах - это для моралистов, под личиной которых, как правило, скрываются циничные идеологи и пропагандисты, цель которых - представить частный (групповой) интерес как общее благо и истину. И сделать свою личную карьеру, свой гешефт.

Для морализирующей внеисторической и внесистемной критики, которая, как правило, используется как средство идейной борьбы и пропаганды, целостный, системный анализ, историзм опасны и неприемлемы. Так, именно подобного подхода к феноменам Сталина и сталинизма - целостного, системно-исторического - подхода к эпохе, из которой и росла советская номенклатура со своим благосостоянием, она всегда боялась и потому стремилась обвинить во всех грехах Сталина, чекистов - кого угодно, но только не себя, как слой. В 1956 г. устами Хрущёва номенклатура объявила об индивидуальных (Сталин, Ежов, Берия и т.д.) преступлениях наверху, чтобы не получить обвинения в коллективных, "классовых", системных преступлениях. В результате террором, главным преступлением сталинизма оказался 1937 г., когда борьба в верхушке вступила в свою острую фазу, и счет жертв шел на тысячи, а не 1932 г., когда верхушка ломала хребет крестьянству, и счет жертв шел на сотни тысяч, а то и на миллионы.

Надо прекратить смотреть на советскую систему и на 1930-е годы блудливыми номенклатурно-шестидесятническими глазами, подменяя понимание целого моральным возмущением по поводу одних отдельных элементов с позиций и в интересах других, подсовывая интересы новых стадиальных хозяев, будь то хрущевцы, брежневцы, горбачевцы (далее везде) в качестве объективного системного взгляда на историческое прошлое и текущую реальность, в том числе и сегодняшнего дня. Ведь если называть вещи своими именами, то это либо глупость, либо жульничество. Как когда-то сказал тот же Сталин (давно, но звучит внезапно актуально): "Соединить Ленина с Абрамовичем? Нет уж, товарищи! Пора бросить эту жульническую игру".

Ключ к пониманию "террора 1930-х" - в разработке социально-исторической теории советского общества, советской системы, адекватной не интересам очередных хозяев и обслуживающей их "интеллектухи", а социальной сути изучаемого объекта. Теории, сконструированной и построенной на основе принципов историзма и системности и встроенной в качестве элемента в теории русской истории и истории капиталистической системы.


(Продолжение следует)
Tags: history
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments