Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

К предыдущему. "Похищенная Европа"

Двухмесячной давности публикация в "Эксперте"

(Хотел было сделать выжимку - да не вышло. Если взять только ключевые тезисы - выглядит декларациями? для одних очевидно истинными, для других - банально натянутыми. Мне кажется, тут важно впечатление от целостного текста. Его и выкладываю).

Евгений Водолазкин - Похищенная Европа
Косовская драма началась не вчера и кончится не завтра. Речь уже идет не об отношениях между албанцами и сербами: здесь особых надежд не питает, кажется, никто. Балканские события стали драмой мировой, но прежде всего европейской, потому что при всех возможных оговорках в основе нашей нынешней цивилизации лежит европейская модель. В каких-то странах она размывается, в каких-то принимается фрагментарно, но доминирование ее неоспоримо. Благодаря этому представители разных стран способны рассуждать в сходных категориях, и общение европейцев, допустим, с латиноамериканцами давно уже не ограничивается обменом золота на огненную воду.

Так уж сложилась история, что во всеобщем восприятии Европа стала мерой если не всех вещей, то очень многих. Например, права. Подобно тому как изучающие английский пользуются оксфордскими лингафонными курсами, те, кто хочет понять право как таковое, смотрят на Европу. Магическое словосочетание «римское право» заставляет сердца юристов всего мира биться чаще, а в трудных случаях — апеллировать к опыту Европы. Государства, реформирующие (или создающие) свою правовую систему, чуть ли не под копирку переписывают европейские законы, предпочитая, по моим наблюдениям, немецкие. Право в европейской цивилизации — камень краеугольный, и это знают все. Это знаем и мы, хотя для нас право никогда не было, мягко говоря, явлением самоценным.

Первыми моими уроками права стали два необычных случая, произошедших в годы моей жизни в Германии. Один из них был связан с бразильским студентом-богословом, приехавшим для годичной учебы в Мюнхен. Он неправильно оформил визу, и немецкое ведомство по делам иностранцев предписало ему оформить ее правильно. Но — только в Бразилии. Он ходил в это ведомство чуть ли не ежедневно. Он показывал там свою беременную жену и говорил, что еще на один полет у них нет денег, — тщетно. За него просили университет и мюнхенский епископ — с тем же результатом. Закон есть закон. Он уехал в Бразилию и больше не вернулся.

Другой случай оказался гораздо более симпатичным. Немецкого министра финансов Тео Вайгеля не пустили в VIP-зал аэропорта. В тот день — не смейтесь! — у него не оказалось с собой служебного удостоверения. «Разве вы меня не узнаете?» — спросил Вайгель охранника. «Узнаю, — ответил охранник. — Но по положению вы обязаны предъявить мне удостоверение». И не пустил.

На этих примерах я понял, как крепка может быть повязка на глазах знаменитой статуи. И хотя история со студентом ощутимо отдавала Кафкой, в глубине души я принимал даже ее. Она казалась мне необходимым условием того, чтобы в VIP-зал аэропорта могли не пустить министра. В моих глазах произошедшее представало апофеозом истинно правовых отношений. Где, может быть, нет места милости, зато исключен и произвол.

Мораль против права

Случилось так, что уютный правовой мир Европы развалился в одночасье. Это произошло 24 марта 1999 года с началом бомбардировок Югославии. И не потому даже развалился, что право было нарушено. В конце концов, право нарушали всегда, но его высокой, эталонной, так сказать, ипостаси это не затрагивало. Оттого что продавцы обмеривают покупателей, метр не перестает быть метром. Увы, в этот раз все оказалось гораздо серьезнее. Было заявлено, что такой меры длины в природе больше нет. Отменялось право как институт.

Как ни странно, декларации об отмене права так и не сделали, предпочитая говорить о его, права, развитии. С таким же успехом в середине шахматной партии можно услышать, что конь больше не ходит буквой Г. А ходит какой-нибудь другой буквой, которая позволяет ему дотянуться до вашей пешки. Чем не развитие?

Аргументация развивавших право сводилась к следующему. Признавая (до некоторой степени) противоправность своих действий, авторы идеи оправдывали их моральными целями. Да, они напали на суверенное государство, но сделали это, чтобы защитить его граждан. Потому что права личности — и именно в этом пункте заключалось развитие — выше прав государства. Мораль натовскими мыслителями активно противопоставлялась праву.

Давно замечено: когда люди с первоклассным юридическим образованием начинают аргументировать что-либо посредством морали, это в высшей степени подозрительно. Именно так начиналось большинство известных авантюр. Как ни крути, не такими уж филантропами были те, кто произносил эти тексты. Но дело даже не в этом. Противопоставление морали и права по самой сути своей порочно. Что, собственно, есть право, как не кристаллизовавшаяся мораль? Некая коллизия, повторившаяся сто тысяч раз и отлитая в закон. Право морально не потому, что оно «доброе», а потому, что одно для всех.

Теперь о преимуществе прав личности над правами государства. Мысль красивая. Все существо человека, выросшего, подобно мне, в СССР, тянется ее принять. Но красота ее сродни красоте мухомора: она таит в себе большую опасность. Допустим, в государстве А полиция избила десять человек, и права их очевидным образом нарушены. Достаточный ли это повод для государства Б напасть на государство А? Вероятно, нет. А какой — достаточный? Пятьдесят человек с нарушенными правами, полторы тысячи? Кто это решает? Гитлеру казалось, что права судетских немцев нарушены. Он сумел убедить в этом своих партнеров по переговорам (Мюнхен, 1938), и Судетская область перешла к Германии. Сейчас эта область вернулась к Чехии, а в здании, где происходил Мюнхенский сговор, располагается музыкальная школа. Раздающиеся оттуда мелодии звучат гимном международному праву.

Примат государственного права над личным не случаен: он защищает малые государства от больших и не дает права нападать на них по вымышленному поводу. К тому же право государства является в конечном счете личным правом. Это неприкосновенность личности в составе государства. Были, конечно, критические случаи, когда мировая общественность без труда могла бы договориться об интервенции на законных основаниях (геноцид в Кампучии или Руанде), но защитники униженных и оскорбленных держались тогда индифферентно.

Косово не было таким случаем. Выступления албанцев (как, кстати, и судетских немцев) координировались извне, и все было сделано для того, чтобы мир на этой земле не наступил. Я не буду напоминать историю происходившего на Балканах. Она всем известна и по сути своей так же стара, как императив divide et impera, обозначающий не что иное, как «разделяй и властвуй». В сущности, не такое уж это сложное дело — организовать в чужой стране гражданскую войну, а затем «прийти на помощь» одной из сторон. Разговор в данном случае о «старой Европе» с ее правом. Правом и моралью — поскольку эти понятия действительно неразделимы.

В гуманитарном строю

При первых залпах «гуманитарных бомбардировок» я не поверил своим ушам. Говоря «я», пишу о типическом и подразумеваю, конечно же, «мы». Многие тысячи «нас», оплакавших свою веру в разумную и справедливую организацию западной жизни. Не могу сказать, что в те дни я окончательно разлюбил Запад, скорее осознал, что дальше придется жить без образца. Просто из того, что мы были плохими, я делал ошибочный вывод, что они хорошие.

В одном из писем к Дмитрию Сергеевичу Лихачеву (благодаря его хлопотам я и смог тогда заниматься исследовательской работой в Мюнхене) я рассказал о первых неделях войны. Так, как они виделись из Германии. Я описал немецких телеведущих, прежде обаятельных, слегка вальяжных, в считанные дни научившихся поджимать губы и говорить металлическим голосом. Сквозь нездешние их лица проступало что-то знакомое, советское. На экранах мелькали подборки высказываний с немецких улиц (самый, пожалуй, бессовестный телевизионный прием). Выступавшие исходили возмущением и требовали «раздавить гадину». Я описал травлю Петера Хандке — одного из крупнейших немецкоязычных писателей, который рискнул выступить в защиту сербов. Он поехал в Белград под натовские бомбы. Против него была развернута кампания в прессе, а его пьесы (вот так!) начали снимать с репертуара.

Позиция Дмитрия Сергеевича в косовском вопросе была совершенно определенной. «Меня лично, — написал он в ответ, — больше всего поражает полное игнорирование американцами святынь Косова поля. Я лет тридцать назад там был и видел, что албанцы уже тогда выкалывали глаза изображениям. У нас же в конце второй четверти XVII века царь Михаил Федорович давал деньги на поддержание святынь Косова поля». В те дни к Лихачеву приехала одна из американских телекомпаний и попросила сказать, что он думает о преступлениях сербов. Он ответил, что предпочел бы говорить о преступлениях американцев.

Описывая виденное мной в Германии, я не знал еще, что это верхушка айсберга. Не знал, к примеру, что на телевидении начали смещать «неблагонадежных» редакторов, а с эфира сняли программу «Монитор», пытавшуюся спокойно разобраться в косовских событиях. Что Европейский спутниковый консорциум отключил сигнал югославского телевидения, чтобы не допустить получения Европой информации из этого источника. Когда же информационная блокада показалась недостаточной, натовские бомбардировщики разнесли в щепки телецентр в Белграде — вместе с журналистами. Такая вот борьба мнений.

Наступление осуществлялось по всем флангам. Рудольф Шарпинг, немецкий министр обороны, публично рассказывал о том, как сербы играют в футбол головами албанцев и поджаривают албанских младенцев, о концлагере в Приштине на сто тысяч человек и о многотысячных жертвах. Когда почтенная публика начала сомневаться во вменяемости министра, он представил первое доказательство: фото недавней резни мирных жителей, якобы учиненной сербами. На это выступление немедленно откликнулось агентство «Рейтер», которому фото принадлежало. Не желая участвовать в примитивном надувательстве, агентство сообщало, что фото было сделано три месяца назад, а убитые «мирные жители» являются на самом деле бойцами Освободительной армии Косово. Свою лепту в общее дело внес и Гюнтер Грасс, близкий к правившим тогда в Германии социал-демократам. Лучшим средством общения с сербами писатель-гуманист считал натовские бомбардировщики. Даже глава немецких католиков кардинал Карл Леманн вопреки позиции своего римского начальства горячо поддержал бомбометание.

Есть в истории какая-то общая режиссура. Рудольф Шарпинг, полюбивший военную авиацию еще в дни Косовской войны, не расстался с ней и в мирное время. Он использовал ее для полетов в отпуск и был снят со своего поста со скандалом. Гюнтер Грасс, позиционировавший себя как «совесть нации» и поучавший немцев в течение десятилетий, оказался бывшим эсэсовцем. «Наконец-то, — сказали мои берлинские друзья. — Слушать его было уже просто невозможно». Кардинал Леманн со своего поста ушел, хотя эсэсовцем вроде бы не оказался. По крайней мере пока.

Скелет в европейском шкафу

О жизни Германии того времени я рассказал впоследствии в романе «Похищение Европы» (СПб., 2005). В даме, уносимой диким животным, мне виделась прежде всего эта уютная и по-своему трогательная страна. Цель похищения была понятна. Удивляла, пожалуй, готовность Европы быть похищенной. Полное сочувствие тому, что копыта заокеанского партнера топчут мировое право.

Собирая материалы для романа, я опирался почти исключительно на англо— и немецкоязычные источники. В море «построенной» и хорошо, в общем, управляемой немецкой прессы то и дело возникали островки непредвзятого отношения к проблеме (особо мог бы выделить серию статей «Несколько другая война» («Der etwas andere Krieg»), опубликованную в 2000 году в журнале «Шпигель»). В немногочисленных этих изданиях описывались систематические фальсификации и ложь, к которым прибегали организаторы Косовской войны. Некоторые сюжеты были даже забавны. Так, все немецкие газеты писали о зловещей операции «Подкова», якобы задуманной сербским руководством для этнических чисток и — о, счастье! — предупрежденной натовскими бомбежками. Спустя время выяснилось, что план операции был изготовлен на заказ болгарскими спецслужбами. В этом документе сербы (очевидно, от волнения) время от времени переходили на болгарский.

Когда разваливается право? Видимо, тогда, когда это позволяет мораль. Когда ложь достигает критической массы и плюс уже не очень-то отличается от минуса. В «справедливых войнах» Запада, идущих теперь одна за другой, жертвы во имя добра многократно превышают преступления, допущенные злом. В сущности, даже ложь утратила черты вынужденности и сменилась рутинным враньем.

Пожалуй, никогда еще Запад не врал так вдохновенно, как последние два десятилетия. Раньше в этом просто не было необходимости: реальный Советский Союз казался страшнее всякого вранья. Вранье вокруг Косовской войны сменилось откровенным надувательством относительно оружия массового поражения в Ираке. Пробирка с белым порошком в смуглых пальцах американского министра: они умеют построить кадр. А мы помним, что именно впоследствии нашли в Ираке. Аналогичный сценарий теперь применяется к Ирану. Врали о нераспространении НАТО на восток, как сейчас врут о предназначении противоракетных систем в Восточной Европе.

Вот открыли в очередной раз европейский шкаф, а там — Косово как символ попрания всех и всяческих прав. Международного законодательства, национальных законодательств стран-агрессоров, Женевской конвенции, Устава ООН и даже собственного устава НАТО. Сколько лет прошло, а запах не исчез. Им бы это дело почистить, проветрить, а они норовят все затолкнуть обратно. Взяли и признали независимость сербской провинции.

Скажу сейчас неожиданную вещь: политика должна быть нравственной. Я слышал эту фразу в исполнении политиков, но она звучала, как механическое пианино. Даже используя такого рода выражения, в глубине души они относятся к ним снисходительно и считают их политическим фольклором. Утомленные своей сверхосведомленностью, они забывают, что знание их однобоко. Их знание касается лишь современности. Оно обширно, но не глубоко. Возможно, эти люди догадываются, что на политическом олимпе они не первые. Может быть, даже знают об этом, как и о том, что накопленный мировой историей опыт небесполезен. Но знание и осознание — разные вещи.

Вдумчивое отношение к истории позволяет понять, что нравственность имеет в ней весьма высокую стоимость. Оставляя в стороне метафизику, подразумеваю лишь то, что принято называть практическим результатом. Быть нравственным в конечном счете выгодно. При таком понимании дела призыв к нравственной политике не выглядит таким уж наивным, как может показаться на первый взгляд. Событие, возникшее на безнравственной основе, уже в себе самом несет вирус разрушения. После группового изнасилования Сербии Евросоюз подумал и предложил ей руку и сердце. Неужели он надеется на прочный брак?
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments