Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Categories:

Читаю "Украинский вопрос" Миллера

и просто наслаждаюсь - какая же замечательная книга!

Нет, я и раньше с удовольствием читал этого автора, и его лекции на ПОЛИТ.РУ, и последнюю его книгу "Империя Романовых и национализм" (кстати, обратите внимание - ее еще можно купить!).

А "Украинский вопрос" я скачал из сети и отложил на потом (я уж столько замечательных книг на потом отложил, в том числе и неотложных - подумать страшно). А тут недавно Блехер эту книгу вспомнил в превосходных выражениях, и я решил бегло посмотреть. Начал - и не могу оторваться, читаю буквально как роман.

И чем дальше читаю - тем сильнее у меня желание цитировать ее в ЖЖ целыми страницами. Пожалуй, я так вскоре и сделаю - ведь наверняка многие ее не читали, и лишь немногие сейчас бросятся читать по приведенной ссылке (хотя оно того стоит - читать прямо сейчас, ну или завтра с утра).

Но прежде чем начинать перекладывать сюда книгу по частям, я, пожалуй, приведу попавшуюся мне рецензию (в качестве очень сжатого изложения).

Андрей ОКАРА.
http://www.politstudies.ru/universum/biblio/issue05.htm
Книга Алексея Миллера, известного слависта и специалиста в области нациогенеза, — возможно, лучшее, что написано на данную тему, по крайней мере, из доступных книг на русском, украинском и английском языках. Неангажированность автора в украинской проблематике (занимаемая им позиция “постороннего историка”) немало способствовала успеху исследования — украинские работы о XIX веке обычно тенденциозны, наполнены обидами на политику имперского центра и поэтому концептуально довольно слабы. Российские сочинения на ту же тему, как правило, пронизаны конспирологическими сюжетами об “австро-польской интриге”, неприятием украинской культуры, недовольством по поводу “отделения” и прочими традиционными сугубо российскими претензиями к Украине. Вообще, значительное число историков (едва ли не большинство) — и украинских, и российских, и даже польских — ощущают себя не пассивными наблюдателями, а участниками идеологического сражения. Ангажированность этих ученых проявляется в том, что и украинская, и “большая русская” нации трактуются применительно к XIX в. как уже консолидированные сообщества, тогда как именно этот период отмечен наиболее активной борьбой внутри них.

Наиболее популярные в среде великоросских, польских и украинских националистов взгляды на Украину — как на часть “единой (“триединой”) и неделимой России”, как на “восточные окраины” “Польши от моря до моря” или как на совершенно самостоятельную страну и самодостаточный народ, не имеющий прямого отношения к России и Польше, но постоянно терпящий от них всевозможные утеснения, — для отстраненного взгляда историка не повод к бесполезным и утомительным этноцентристским спорам, а стимул к изучению ситуации взаимного наложения или даже конфликта “идеальных Отечеств”. Сам Алексей Миллер исследует образ “идеального Отечества” как сложную идеологическую конструкцию, возникающую в процессе моделирования нации и описывающую, часто в утопическом ключе, социально-политические отношения, которые должны сделать Родину счастливой, а также определяющую “правильные” и “справедливые” параметры этого Отечества — территорию и население.

Два главных подхода к пониманию этничности в современной науке — примордиалистский (объективистский), рассматривающий этнос как некую всегда существовавшую в прошлом и существующую в настоящем общность, которая имеет единую расово-биологическую “породу” (разновидностью примордиализма является и теория этногенеза Льва Гумилева), и модернистский, понимающий этнос в субъективистском ключе, — как воображаемое сообщество, возникшее на основе тождественности каждого члена с созданным культурной элитой национальным мифом. Большинству советских людей, видимо, понятнее позитивистско-примордиалистское понимание нации как исторической общности, объединенной территорией, хозяйственным укладом, культурой, обычаями, религией, языком и самоназванием. Она существует не только в настоящем, но и всегда существовала в истории. Именно так или почти так трактовали нацию Макс Вебер, Широкогоров, Сталин, академик Бромлей. Большинство украинских “национально-сознательных” деятелей и прошлого, и настоящего (литераторов, гуманитарных интеллектуалов, политических активистов) исходят, как правило, из примордиалистского понимания собственной нации (отсюда — их тезис о существовании Украины и праукраинцев чуть ли не в современном виде и тысячу, и десять, и двадцать тысяч лет назад, отсюда также встречающиеся иногда экзотические представления об украинском происхождении Иисуса Христа и Богородицы). Вместе с тем, подобные деятели — активная часть национально просвещенной интеллигенции — сами фактически являются живым подтверждением конструктивистских теорий нации, поскольку их культурно-просветительские занятия (или по-современному PR — public relations) сводятся прежде всего к попыткам убедить менее сознательных членов украинского общества в том, что их задача стать носителями культуры и языка своей национальности. Такая особенность украинского национализма, когда примордиалистская концепция нации становится орудием для модернистского нациостроительства и консолидации “воображаемого сообщества”, подтверждает достаточно широко распространенное среди этнологов представление, что нациогенез и этногенез украинцев (особенно восточных) не завершен и борьба за их души и национальное самосознание продолжается.

История, как известно, полна “несостоявшимися” нациями. Те или иные объективные особенности этнической группы, язык, культура, даже характерные стереотипы поведения — это всего лишь предпосылки для образования нации — в результате может ничего и не получиться. Например, в истории России существовали и существуют до сих пор объективные этнологические предпосылки для образования, как минимум, трех народов: северовеликорусов, южновеликорусов и сибиряков. Однако раскола русской нации не произошло. А украинцы, наиболее близкие в этнографическом плане с южновеликорусами, реализовались именно как самостоятельная нация. Поэтому существование любого народа в качестве обособленной от других общности — это, как правило, результат целой цепи немотивированных случайностей.

Алексей Миллер основывается именно на подобном, модернистском, понимании этноса как “воображаемого сообщества”, поэтому не случайно в своей работе он рассматривает именно вторую половину позапрошлого века, время царствования Александра II и Александра III, — наиболее важный для формирования новой украинской идентичности период. Тогда существовали два диаметрально противоположных понимания украинского этнокультурного начала — как локальной формы проявления “общерусской” идентичности («малороссийство»), и как самодостаточного и не зависящего напрямую от великорусского, белорусского и польского этнокультурного феномена (“украинство”). История русско-украинских отношений в XIX в. может быть рассказана двумя различными способами: в одном случае нация, подобно пробивающейся сквозь асфальт траве, неизбежно преодолевает все препятствия, созданные империей. В другом случае речь идет о том, как благодаря крайне несчастливому стечению обстоятельств, польская, австрийская или немецкая интриги, используя в качестве сознательного или неосознанного орудия немногочисленную и чуждую народным интересам группу украинских националистов, раскололи единое тело “общерусской” нации. По мнению Миллера, именно призма соперничества проектов наций — “большой русской” и украинской — наиболее адекватна для описания внутренней политики Российской империи в XIX в., для понимания логики развития исторических событий и поведения их участников.

Кем были бы украинцы, если бы победила “общерусская” идентичность, более или менее понятно — по «малоросской» модели развивались кубанские черноморские казаки. Будучи прямыми потомками запорожцев, они сохранили в достаточной степени украинскую традиционную обрядовую и материальную культуру, стереотипы поведения, национальную кухню, фольклор, отчасти даже язык, но, вместе с тем, они же явились (и по сию пору являются) в России наиболее последовательными сторонниками русской идеи (и на культурно-идеологическом, и на политическом уровнях), великорусской идентичности, российской государственности. Не случайно даже современная этнология один из великорусских субэтносов называет “украинским”. Итак, в XIX в. речь фактически шла о борьбе между двумя статусами — украинцев как этноса и малороссов как субэтноса “большой русской” нации.

Среди причин, помешавших полновесной реализации в XIX веке подобного “общерусского” ассимиляторского по отношению к украинцам процесса, следует выделить неумелую политику Петербурга, прямую некомпетентность чиновников в межэтнических вопросах, появление суперхаризматической фигуры Тараса Шевченко, а также недостаточный радикализм русификационных мер. Отсюда радикальный вывод Алексея Миллера о том, что история соперничества “общерусского” и украинского проектов национального строительства — это не столько путь успеха украинского национального движения, сколько цепь неудач русских ассимиляторских усилий (по ироническому замечанию автора, вся история России может быть рассказана как история плохого управления и его последствий). Фактически властью была выбрана именно британская, а не французская модель “коренизации”: первая предоставляла “нецентральным” нациям комплекс определенных культурных гарантий — вплоть до обучения в начальной школе на родном языке, вторая же напротив — предполагала тотальный запрет региональных языков и культур. Украинские историки, а еще чаще публицисты и журналисты, пишущие о русификационных мерах на Украине в XIX в., нередко ссылаются на “демократические традиции” этнической толерантности в “просвещенной Европе”. Миллер, вслед за немецким историком Андреасом Каппелером, убедительно доказывает, что антиукраинская политика Петербурга, несмотря на всю ее неэтичность и контрпродуктивность, в целом ни в какое сравнение не идет с политикой Лондона по отношению к ирландцам и шотландцам, Мадрида — к испанским баскам, а тем более с политикой Парижа по отношению к нефранкофонным жителям Франции (по официальной статистике, в 1863 г. одна четверть населения континентальной части последней не знала французского языка!). Общий вектор строительства официальным Петербургом “единой русской нации” в отношении украинцев напоминал “английскую” модель, тогда как Валуевский циркуляр 1863 г. и Эмский указ Александра II 1876 г., жестокие и бессмысленные с точки зрения поставленной задачи, воспроизводили именно “французскую” модель “коренизации”.

Украинские историки постоянно используют в полемике аргумент о жестокости репрессий официальной власти против членов Кирилло-Мефодиевского братства и участников украинофильского движения после Валуевского циркуляра 1863 г. Никоим образом не оправдывая подобных действий власти, Миллер обозначает общий контекст внутренней политики того времени. Так, в 1865 г. в Омске полиция раскрыла общество сибирских сепаратистов, выступавших за создание самостоятельного государства на пространстве от Урала до Тихого океана и, в сущности, мало чем отличавшееся от украинофильских организаций. Активисты движения были приговорены к срокам от десяти до пятнадцати лет каторги или крепости — совершенно немыслимое наказание для кирилло-мефодиевских “братчиков” или для “громадовцев” и “народовцев” в последующие десятилетия (по отношению к последним, как правило, ограничивались высылкой, ссылкой, краткосрочными арестами; жестоко репрессированному — сосланному в солдаты Шевченко вменялась в вину не столько его украинофильская деятельность, сколько оскорбление членов царской фамилии). Вообще же, в отличии от XX в., масштаб и качество репрессий против украинского движения в XIX в., по мнению Миллера, дает “немного оснований для использования мартирологических мотивов при описании русско-украинских отношений”.

Вопреки распространенному стереотипу, официальная власть отнюдь не была единой в проведении антиукраинских репрессий. Так например, длительное время ни Св. Синод, ни III отделение, ни Министерство народного просвещения не имели сколько-нибудь ясного представления о возможности допущения в начальную школу украинских учебников, министр народного просвещения Головин всячески противодействовал появлению циркуляра министра внутренних дел Валуева и поддерживал дело просвещения на “малорусском наречии”. Высокопоставленный чиновник флигель-адъютант императора полковник барон Корф к делу русификации украинцев предлагал подходить “творчески”: не запрещать украинские книги, а наводнить “малороссийские губернии” значительно более дешевыми книгами на “общерусском языке” (именно эта идея была реализована на Украине в конце 1990-х годов), не запрещать украинофильское движение, а усилить миграцию рабочей силы на украинские земли из Центра России. Главным механизмом русификации, по его мнению, должна стать железная дорога: “В настоящее время малороссийский народ видит связь с Россиею в царях, сродство в религии, но связь и сродство сделаются еще сильнее, еще неразрывнее… Путь к этому — железная дорога… Не одни товары движутся по этой дороге, а книги, мысли, обычаи, взгляды… Капиталы, мысли, взгляды, обычаи великороссийские и малороссийские перемешаются, и эти два народа, и без того так близко стоящие один от другого, сперва сроднятся, а потом и сольются. Пускай тогда украйнофилы проповедуют народу, хотя бы и в кипучих стихах Шевченки, об Украйне и борьбе ее за независимость, и о славной Гетманщине”.

Хороший момент в исследовании — попытка разобраться с этнотерминологией — всеми топонимами и этнонимами. А ведь именно этот вопрос — один из самых острых, вызывающих самые большие дискуссии и недоразумения. Конфликт “идеальных Отечеств” — официального проекта “общерусской нации” и украинского националистического — фактически привел и к терминологической войне. К сожалению, далеко не все понимают, что “Русь”, “Россия”, “Украина”, “Южная Русь”, “Малая Россия” и т.д., а также “русский”, “украинский”, “малорусский” — в разное время наполнялись совершенно неодинаковым смыслом и имели разные политические и идеологические оттенки. Так, в XIX в. в контексте официальной идеологии “русское” понималось как “восточнославянское”, под “русскими” понимались не только великороссы, но также белорусы и украинцы, иногда и червоннорусы. Власть следила за тем, чтобы “русское” не трактовалось исключительно как “великорусское”; при Советской власти этноним был “приватизирован” одним из народов, в связи с чем теперь из-за недопонимания возникают конфликтные вопросы — то ли о “городе русских моряков”, то ли о “матери городов русских”; предвзятое толкование того же слова дает различного рода ангажированным силам поле для политических спекуляций вокруг славянского исторического наследства. По этой же причине само слово “Украина” (в современном понимании) — и производные от него — во второй половине XIX в. воспринималось властью исключительно как крамольное, подрывающее основы империи: официально “Украиной” именовалась только часть Слобожанщины — Украино-Слободская губерния.

Рассматриваемая работа построена на известных и совсем неизвестных материалах, в том числе — из архивов Москвы и Санкт-Петербурга — инструкциях, докладных записках, переписке, которые практически недоступны для украинских исследователей. Да и мало у кого из пишущих об истории становления украинского самосознания в XIX в. возникает желание копаться в хитросплетениях административных интриг, в играх петербургской бюрократии стотридцатилетней давности.

Исследование “постороннего историка” Алексея Миллера может быть весьма полезным не только для академических ученых, но и для широкого круга заинтересованных и предвзятых читателей. Адептам современного украинского национализма книга покажет, что Российская империя вовсе не была исчадием ада и ее отношение к украинскому вопросу значительно трансформировалось во времени. Русских же националистов работа лишает комфортного стереотипа о конспирологическом происхождении украинской идентичности — о ее “ненатуральности” и “выдуманности” польскими, австрийскими и германскими врагами империи.
Tags: history, miller
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments