Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Павловский о ценностях Медведева

(из статьи в Эксперте)
Медведев заговорил о ценностях уже в своей инаугурационной речи, буквально в первых же фразах: мол, свобода и права человека являются нашими ценностями. А ведь его никто не тянул за язык. Путин тоже моралистичный и ценностно окрашенный президент. Его дискурс, его риторика насквозь пронизана моральными сентенциями. Но при этом Путин избегал перечислять ценности, упаковывая их в здравый смысл, а здравый смысл сводя к интересам.

Общий рисунок «европейства» Медведева еще никак себя не выявил, но он уже есть, он заявлен. И интересно, что в связи с ним заявлен топик ценностей.

Не исключено, что в этом европеизме заложен и потенциал будущего конфликта. Когда Жозе Мануэль Баррозу говорит тебе про ценности, а ты в ответ говоришь ему про них же, то вы с ним встретились на мосту. На страшно узеньком мостике. Путин обычно уходил от серьезного столкновения лбами, иногда отшучиваясь, рассказывая анекдот, устраивая эскападу, да и попросту «стебаясь», он уклонялся от реального конфликта. Потому что ценности как предмет политики сегодня — это конфликт списков и конфликт приоритетов внутри каждого из них. Вопрос номенклатуры ценностей сегодня — это вопрос конкуренции за превосходящую «мягкую силу», softpower.

Термин softpower прокрался в консенсусную лексику, и все им охотно пользуются. Но подумаем, что это значит? Выходит, свободная информация, ценностная и креативная деятельность — все прежние свободные искусства стали рассматриваться как силовая активность. Лицо свободных профессий превратилось в важного силовика! Информационщик — силовик, носитель ценностей в политике — боезаряд, носитель ударного потенциала. Набор ценностей — средство дальнего боя и регулируется брюссельским уставом полевой службы.

Все, оказывается, уже согласны с тем, что ценности больше не являются интимным пространством самоопределения. Личное, интимное ныне учтено, неавтономно, мобилизовано и поставлено под ружье. И теперь вдруг нарисовался президент Медведев с «европейскими ценностями России», что не может не быть понято как новая заявка на силу. Поэтому так важно уяснить собственную ценностную обойму Медведева.

Она в незначительной степени диктуется его личными предпочтениями. Хотя тезис «свобода лучше, чем несвобода» даже сформулирован в форме аристотелевского предпочтения. Но дальше предстоят уже не предпочтения, а ценностный выбор. Потому что это ставка, связанная с готовностью платить при любом, при том или ином, исходе.

В каком-то смысле Путин склонен был размывать и тушевать свои ценности, для того чтобы они стали общеприемлемыми. Их адресованность каждому или почти каждому была непременным условием путинской линии. Пока ценность не была такова, он о ней помалкивал. Рационалист Путин не выдвигал в лоб своего рационализма, и он, конечно, рыночный либерал, но крайне редко давал это понять прямо.

Медведев говорит о ценностях прямо. И именно поэтому здесь можно оценить его выбор — пока это зачастую выбор меньшинства. Медведев называет среди приоритетов приватизацию — это низкая ценность для большинства. Гражданский контроль — тоже не слишком-то, и малый бизнес — все равно ценность меньшинства. Свобода — вообще неощутимая материя (пока она есть). Может быть, под тезисом «свобода лучше, чем несвобода» подпишется больше половины страны… но не немногим больше.

Вообще у нового президента просматривается группа технологически важных норм, которые если не прямо сформулированы, то вытекают из всего, что он говорит. Например, включение, по возможности, все новых групп в государственно-политический консенсус.

Путинское большинство, весьма обширное по численности, всегда было настроено более конфронтационно, чем сам Путин, — и тем его лимитировало. Оно всегда опасалось, защищалось, оборонялось. Ему всегда противостояло то или иное неявное, но сильное и опасное меньшинство.

Медведев только собирает свое будущее большинство, как букет, из разных групп, которые включает в политику. Пока их немного. Быть может, он неправильно выбрал, выбирает состав букета, быть может, он включает не тех или не туда идет. Но методология уже проступает. Вот, есть судейское сообщество. И его надо включить. Вот малый бизнес, и его включим. Крупный бизнес? Сильно заинтересовать и включить. Даже прочие крохотные творческие или иные группы тоже должны быть как-то включены.

Такая модель политики известна как инклюзивная демократия, политика включения. Вполне европейская, между прочим, политика. Приоритет большинства — на работе с меньшинствами, на нормах их включения. Но тогда надо ставить вопрос, какой, что ли, потенциал у этой политики, где она вынуждена будет остановиться и на чем. Пределы возможной коалиции определяются не только уровнем внутреннего конфликта интересов, но и емкостью лидерского начала, и особенно его интенсивностью.

Пока Медведев — в отличие от Путина, предпочитающего не покидать зону массовых приоритетов, зону консенсуса, — лишь в двух случаях обозначил верность общеодобряемым приоритетам, взлетая в верхнюю группу их рейтинга.

Во-первых, когда очень серьезно, определенно заявлял, что Россия на будущее станет держаться в стороне от любых военных конфликтов. Медведев хочет быть мирным президентом.

Во-вторых, когда он недавно и неожиданно в одном из последних интервью вдруг, подавшись вперед, с нешуточной страстью заявил, что Россия будет под президентским правлением не на десятилетие-два, а может быть, на столетия — иначе она погибнет. Никакой парламентской демократии — лидерство и еще раз лидерство! Сказано было сильно и с нажимом, ясно определяющим лидерство как политическую ценность.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment