Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Categories:

Валлерстайн о глобальном кризисе (2)

Пределы капитализма

Куда же идет мир? Для ответа на этот вопрос мы должны ввести в наши рассуждения еще один элемент — постоянные тенденции миросистемы, которые реализуются помимо циклических ритмов.

Системы любых типов функционируют одним и тем же формальным образом. Их непрерывная работа — если угодно, их дыхание — осуществляется по принципу циклических ритмов. Система проходит через бесчисленные подъемы и спады — порой более, порой менее сильные. Но фазы спада никогда не завершаются в том же месте, где начинались предшествовавшие им фазы подъема. За возобновление цикла и начало новой фазы подъема всегда приходится платить системную цену. Система всякий раз должна зайти немного дальше состояния равновесия, даже если это подвижное равновесие. Можно сказать, что каждый подъем вносит свой вклад в медленный рост асимптотической кривой.

Совсем нетрудно сообразить, какие кривые наиболее важны в капиталистической мироэкономике. Поскольку капитализм — это система, основной смысл которой состоит в бесконечном накоплении капитала, и поскольку капитал накапливается путем получения прибылей на рынке, ключевая проблема всех капиталистов сводится к тому, как производить продукцию по более низким — желательно намного более низким — ценам, нежели та, за которую ее можно продать. Соответственно, надо выяснить, из чего складываются издержки производства и чем определяются цены.

Издержки производства распадаются на три статьи: затраты на персонал (весь персонал), издержки производственного процесса (любые издержки) и налоги (любые налоги). Думаю, не слишком трудно показать, что с течением времени эти затраты составляют все большую часть реальных цен, по которым продается продукция. И это несмотря на непрерывные попытки капиталистов сокращать издержки и на непрерывные технологические и организационные усовершенствования, повышающие так называемую эффективность производства. Вкратце объясним, почему так происходит, а затем — почему эластичность спроса имеет свои пределы.

Затраты на персонал можно разделить на три категории: затраты на относительно неквалифицированную рабочую силу, на кадры среднего звена и на управленческую верхушку. В фазе роста затраты на неквалифицированный труд обычно возрастают в результате тех или иных совместных действий трудящихся. Когда такие затраты становятся слишком высокими для предпринимателей, в первую очередь для тех, кто работает в ведущих отраслях, основным рецептом становится перенос производства в фазе спада в те области, где исторически сложился более низкий уровень зарплаты. Когда и там трудящиеся предпринимают аналогичные коллективные действия, производство переносится снова. Это дорогостоящий, но эффективный способ.

Однако в мировых масштабах действует «эффект храповика»*. Повышение издержек никогда не удается компенсировать на все сто процентов. В мире уже не осталось мест, куда можно было бы переносить производство, поскольку за последние пятьсот лет этот процесс неоднократно повторялся. Об этом свидетельствует дерурализация (урбанизация) миросистемы.

Повышение затрат на кадровых сотрудников является следствием двух различных процессов. Во-первых, увеличивающиеся масштабы производственных единиц требуют все больше работников среднего звена, что повышает общие расходы на персонал. Во-вторых, политические риски, возникающие в результате неоднократных коллективных действий относительно низкоквалифицированных трудящихся, нейтрализуются созданием крупного промежуточного слоя, который призван стать и политическим союзником правящей верхушки, и примером возможной вертикальной мобильности для неквалифицированного большинства, тем самым препятствуя его политической мобилизации.

Повышение расходов на управленческую верхушку является непосредственным результатом усложнения предпринимательских структур — знаменитого разделения собственности и управления. Это позволяет управленческой верхушке присваивать в виде ренты еще большую часть доходов компании, тем самым уменьшая размер сумм, причитающихся собственникам как прибыль или предназначенных для реинвестиций в производство. Этот процесс приобрел особый размах в последние несколько десятилетий.

Производственные издержки растут по аналогичным причинам. Усилия капиталистов в первую очередь направлены на экстернализацию издержек, под которой понимается стремление переложить часть стоимости издержек на чужие плечи. Экстернализация возможна в отношении трех основных видов затрат: переработки токсичных отходов, возобновления ресурсов и строительства инфраструктуры. В течение очень долгого времени, с момента нарождения капиталистической мировой экономики в XVI веке и до 1960−х, экстернализация издержек считалась делом абсолютно нормальным. Как правило, политические власти не высказывали против нее никаких возражений.

В XXI веке, с его дискуссиями об изменении климата, со всеобщим увлечением «натуральными продуктами» и массовым движением «зеленых», трудно поверить, что на протяжении пяти веков токсичные отходы почти всегда просто сливались в водоемы общего пользования и это считалось совершенно нормальным. Теперь таких свободных общественных владений почти не осталось — по аналогии с дерурализацией всемирной рабочей силы. Вопросы здоровья и соответствующие расходы неожиданно превратились в настолько острую домашнюю проблему, что это не могло не вызвать решительной политической реакции в форме требований бороться за чистоту окружающей среды.

Вторая экстернализация, связанная с возобновлением ресурсов, тоже стала серьезной проблемой лишь недавно, вследствие резкого роста населения во всем мире. Всех внезапно охватило беспокойство по поводу нехватки энергоресурсов, воды, лесов, сельскохозяйственной продукции, рыбы и мяса. Всех неожиданно стал волновать вопрос, кто, чем и с какой целью пользуется и кто платит по счетам.

Третья экстернализация относится к инфраструктуре. Для того чтобы выйти со своей продукцией на мировой рынок, требуются транспорт и связь, затраты на которые растут с повышением их скорости и эффективности. По традиции предприниматели платили лишь малую часть реальных расходов на инфраструктуру.

Результатом всего этого стало предъявление властям политического требования непосредственно взять на себя часть необходимых затрат на очистку отходов, возобновление ресурсов и дальнейшее расширение инфраструктуры. Чтобы сделать это, власти вынуждены повышать налоги. Кроме того, не желая обанкротиться, они настаивают на том, чтобы предприниматели прикладывали больше усилий к интернализации расходов, что, конечно же, резко снижает прибыльность предприятий.

Наконец, происходит рост налогообложения. Налоги взимаются властями различных уровней, а кроме того, существует частное налогообложение в виде коррупции и вымогательства со стороны организованной мафии. По сути, предпринимателю неважно, кому он платит налоги. Для него это просто расходы. Масштабы частного налогообложения возрастают с увеличением размаха мировой экономической активности и усложнением структуры государственной бюрократии. Но основным импульсом для повышения налогов было влияние всемирных антисистемных движений на политическую культуру, что можно назвать демократизацией мировой политики.

Народные движения выступают за гарантированное предоставление трех основных государственных услуг — образования, здравоохранения и пожизненного обеспечения доходов. За последние двести лет, с одной стороны, повысился уровень требуемых услуг, а с другой — расширилась география тех мест, в которых предъявляются эти требования. Государство всеобщего благосостояния не в силах удовлетворить их в полной мере. Кроме того, в наши дни нет такого правительства, от которого не требовали бы социального обеспечения, пусть и в разном объеме, в зависимости от коллективного богатства данной страны.

Шалтай-Болтай свалился

Все эти три вида издержек производства за последние пятьсот лет стабильно возрастали, составляя все большую долю реальной отпускной цены на продукцию, хотя этот процесс шел скачко образно, по принципу храповика. Самое резкое повышение происходило в период после 1945 года. Нельзя ли просто поднять отпускную цену на продукцию, чтобы сохранить объемы реальной прибыли? Именно это пытались делать после 1970 года.

Такое повышение происходило в виде роста цен, вызванного возросшим потреблением, которое, в свою очередь, обеспечивалось увеличением кредитования. Экономический крах, который мы сейчас на себе испытываем, вызван тем, что гибкость спроса имеет свои пределы. Если все живут совершенно не по средствам, наступает момент, когда кому-то приходится остановиться, а затем и все прочие следуют его примеру.

Сочетание всех трех элементов — масштабов «обычного» краха, реального роста затрат на производство и внешнего давления на систему, создаваемого ростом китайской (и вообще азиатской) экономики, — означает, что Шалтай-Болтай свалился со стены и собрать его уже никому не удастся. Система очень, очень далека от равновесия и подвержена колоссальным колебаниям. В результате краткосрочные прогнозы становятся невозможными, и это приводит к неготовности принимать потребительские решения. Именно такое состояние называется структурным кризисом.

В настоящее время мы находится на развилке системных процессов. Вопрос уже не в том, каким образом капиталистическая система сможет исцелить свои раны и возобновить наступление. Вопрос в том, что придет на смену этой системе, какой порядок вырастет из окружающего нас хаоса.

Разумеется, еще не все это поняли. Большинство людей продолжает жить так, как будто система работает по старым правилам. Нельзя сказать, чтобы они сильно ошибались. Система действительно еще действует, и ее старые правила еще работают, но сегодня использование старых правил лишь усугубляет структурный кризис.

Впрочем, некоторые уже осознают, что мы стоим на развилке. И они понимают, хотя бы интуитивно, что в такой момент согласованные действия позволяют однозначно выбрать то или иное направление. Можно сказать, что решение принято, даже если слово «решение» звучит слишком антропоморфно.

Период системного кризиса можно представить себе как арену, на которой ведется борьба за выбор новой системы. Пусть последствия этой борьбы по самой своей природе непредсказуемы, но суть борьбы совершенно очевидна. Мы стоим перед выбором. Детальное описание альтернатив невозможно, но попробуем обрисовать их в самых общих чертах.

Сложный выбор

Мы можем сделать «коллективный» выбор в пользу новой стабильной системы, которая некоторыми своими основными чертами напоминает прежнюю систему — а именно наличием иерархии, эксплуатации и поляризации. Несомненно, они могут принять самые разные формы, в том числе более жесткие, чем в той капиталистической миросистеме, в которой мы живем. Однако мы можем выбрать радикально иную систему, никогда прежде не существовавшую, — относительно демократическую и относительно эгалитарную.

Я называю два эти варианта «духом Давоса» и «духом Порту-Алегри». Но названия сами по себе не важны. Важно понимать, к каким возможным организационным стратегиям может прибегнуть та или иная сторона в этой решающей борьбе, которая в той или иной форме идет с момента всемирной революции 1968 года и, вероятно, завершится не раньше 2050 года.

Но прежде чем переходить к стратегиям, следует отметить две важнейшие черты структурного кризиса. Первая — колебания системы настолько велики, что нет почти никаких сил, способных вернуть ее в состояние равновесия. В длительный период «нормального» функционирования системы эти силы позволяли ограничить воздействие массовых социальных мобилизаций (так называемых революций). Но когда система далека от равновесия, происходит ровно противоположное. Даже небольшие социальные мобилизации влекут за собой очень серьезные последствия.

В теории сложных систем это называется «эффектом бабочки». Кроме того, мы можем в традициях античного философского дискурса назвать такую ситуацию моментом, когда свободная воля берет верх над детерминизмом. Пригожин видит в этом способе описания сложных систем «узкую тропинку между двумя концепциями, каждая из которых ведет к отчуждению: мир, управляемый детерминистическими законами, не оставляющий места для новаций; и мир, управляемый Богом, играющим в кости, где все абсурдно, лишено причинности и непостижимо»*.

Вторая ключевая черта структурного кризиса состоит в том, что ни один из двух лагерей не имеет и не может иметь вертикальной структуры во главе с небольшой руководящей группой. Здесь нет и не может быть ни действующего исполнительного комитета правящего класса, ни политбюро угнетенных масс. Даже среди тех, кто понимает, что сейчас идет борьба за выбор новой системы, и принимает в этой борьбе участие, существует множество игроков, тянущих одеяло в разные стороны и не способных скоординировать свои усилия. Вдобавок обе эти группы убежденных борцов не в состоянии убедить более широкие слои, составляющие потенциальную основу их движений, в пользе и возможности перехода к новой системе. Короче говоря, хаос структурного кризиса отражается и в относительно хаотичной структуре двух лагерей, ведущих борьбу за то, какая система придет на смену нынешней.

Нам, оказавшимся в самой гуще этого структурного кризиса, остается лишь анализировать стратегии, разрабатываемые обоими лагерями, с целью сделать осмысленный политический выбор в свете наших собственных нравственных предпочтений.

Четырехсторонняя борьба

Начнем со стратегии лагеря, избравшего «дух Давоса». В этом лагере налицо глубокий раскол. Одну его часть составляют те, кто стремится построить крайне репрессивную систему, открыто пропагандирующую мировоззрение, которое прославляет роль опытных, скрытных, наделенных всевозможными привилегиями правителей и покорившихся им подданных. Они не только выступают за такой миропорядок, но и предлагают создать собственные вооруженные силы для сокрушения оппозиции.

Вторая группа полагает, что путь к власти и привилегиям лежит через крайне меритократическую систему, которая рекрутирует себе на службу значительные кадры, необходимые для управления этой системой не столько силой, сколько убеждением. Эта группа призывает к фундаментальным переменам, заимствуя любые лозунги, порожденные антисистемными движениями, включая «зеленый» мир, мультикультурную утопию и меритократические возможности для всех, — но не желая отказываться от поляризации и неравенства.

Что касается лагеря, избравшего «дух Порту-Алегри», то и там наблюдается аналогичный раскол. Есть в этом лагере те, кто выступает за максимально децентрализованный мир, в котором приоритет отдается рациональному долговременному распределению ресурсов, а не экономическому росту и в котором возможны инновации, не сопровождаемые возникновением узких групп специалистов, неподконтрольных широкому обществу. Эта группа предлагает построить систему, всеобщий универсализм которой будет складываться из бесконечного сочетания крупиц мудрости, созданных и создаваемых людьми всевозможных культур, переживающих период расцвета.

Вторая группа ориентировалась и продолжает ориентироваться на преобразования сверху, на кадры и специалистов, считающих, что они лучше прочих разбираются в обстановке. Отнюдь не желая децентрализации, эта группа отдает предпочтение мировому порядку, стремящемуся ко все большей скоординированности и интеграции. Она придерживается формального эгалитаризма, но страшится реальных новшеств и не обладает достаточным терпением для того, чтобы построить истинно всеобщий, многогранный универсализм.

Таким образом, я прогнозирую не двустороннюю, а четырехстороннюю борьбу за создание новой системы, разворачивающуюся как между обоими большими лагерями, так и внутри каждого из них. Мы имеем запутанную ситуацию — запутанную в интеллектуальном, моральном и политическом плане. Тем больше оснований утверждать, что результаты этой борьбы носят принципиально непредсказуемый и неясный характер.

Поймать удачу за хвост

Что же можно сказать по поводу практических шагов, которые все мы — как индивидуумы и как представители всевозможных более и менее сильных группировок — можем и должны предпринять для того, чтобы этот процесс не останавливался?

Точные рекомендации дать невозможно. Можно лишь наметить основные направления. Я бы поставил во главу угла те действия, которые мы можем осуществить в краткосрочном плане с целью свести к минимуму болезненность демонтажа прежней системы и смутного переходного периода. Лично я не стал бы высмеивать попытки победить на выборах и хоть как-то улучшить положение наименее обеспеченных. Я бы не высмеивал защиту юридических и политических прав. Я бы не высмеивал борьбу с распылением накопленного на планете богатства и борьбу за сохранение условий для коллективного выживания. Я бы ничего этого не высмеивал, хотя и не считаю какие-либо из этих достижений чем-то большим, нежели краткосрочные паллиативы для облегчения непосредственных мучений. Сами по себе они ни в коем случае не являются шагами по пути к созданию новой, нужной нам системы.

Второе, что мы можем сделать, — непрерывно принимать участие в интеллектуальных дискуссиях о параметрах желательной миросистемы и о стратегии перехода. Делать это нужно не только постоянно, но и с готовностью выслушать мнение тех лиц, за которыми мы признаем добрую волю, пусть и не разделяем их точку зрения. Регулярные открытые дискуссии позволят более ясно представить себе, что нас ждет в грядущем, наверняка прибавят нам сплоченности и, может быть, удержат нас от впадения в сектантство, которое неизменно вело к краху антисистемных движений.

Третье — создавать тут и там, везде и повсюду, в малом и большом масштабе альтернативные декоммодифицированные способы производства. В ходе этого процесса мы можем получить представление о плюсах и минусах различных конкретных вариантов и продемонстрировать наличие иных способов обеспечить разумное и стабильное производство, помимо стремления к получению прибыли как основы нашей экономической системы.

Четвертое, что мы можем сделать, — участвовать в дискуссиях по вопросам нравственности, лучше сознавать моральные издержки тех или иных конкретных вариантов стратегии, понимать, что необходимо достижение баланса между реализацией альтернативных удачных сценариев.

При всем при том главная задача, которую нам следует поставить перед собой и перед своей совестью, — это борьба против трех основных видов неравенства в мире: неравенства полов, неравенства классов и неравенства рас/национальностей/религий. Это самая трудная из всех стоящих перед нами задач, поскольку никто из нас не безгрешен и не безупречен. Кроме того, препятствием для этой борьбы служит вся унаследованная нами мировая культура.

Наконец, мы должны бежать как от чумы от идеи о том, что история на нашей стороне, что мы неизбежно придем к разумному и справедливому обществу в том или ином обличье. История не принимает ничьей стороны. Через сто лет наши потомки могут пожалеть обо всем, что мы сделали. Наши шансы на построение миросистемы, более предпочтительной, чем та, в которой мы живем, составляют в лучшем случае 50 на 50. Но и 50 на 50 это много. Мы должны поймать удачу за хвост, даже если она попытается от нас сбежать. Что может быть полезнее этого?

Вот такая схема от знаменитого социолога.

Хотелось бы услышать серьезную критику - как с точки зрения адекватности описания мировых реалий (в первую очередь экономических, политических, исторических), так и адекватности подхода в целом и в частностях.
Tags: economics, politics, sociology
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments