Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Упражнения с историей по-украински: итоги и перспективы

Публичное обсуждение с Андреем Портновым
http://www.polit.ru/lectures/2010/08/26/history.html

Прежде всего, думая о том, что происходит сейчас в Украине, что происходило последние лет 10-15, стоит постоянно помнить о многочисленных парадоксах и неожиданных сочетаниях разных вещей, существующих в этой стране. Приведу несколько примеров, чтобы, может быть, напомнить, а что-то сказать впервые. В государстве, где украинский язык является единственным официальным государственным языком, внутренние паспорта выдаются на двух языках, на русском и украинском. Страна, которая, вводя свою национальную валюту, назвала ее, обращаясь к традиции Киевской Руси, «гривна», но оставила название мелких монет «копейка», хотя можно было легко найти название, не имеющее российских коннотаций. Страна, в которой до сих пор и пока что самые популярные политические ток-шоу ведут два московских журналиста, которых уже давно нет на российском телевидении. Что любопытно, эти программы тоже всегда двуязычные, то есть часто ведущий говорит на одном языке, а отвечают ему на другом. Отдельное любопытное обстоятельство, связанное с языком, – в этой стране становится все больше людей, которые по-прежнему говорят на русском, но уже не умеют на нем правильно писать, то есть которые не учат этот язык в школе, не знают грамматики и, говоря по-русски, пишут по-русски с украинскими буквами, с использованием украинской стилистики и т.д. В конце концов, это страна, как известно, с одной стороны имеет памятники Степана Бандеры, деятеля националистического подполья, с другой стороны, появляются все новые памятники жертвам УПА, причем под жертвами УПА понимаются только советские граждане. И в то же самое время можно увидеть книжки, например, изданные в моем родном Днепропетровске, под названием «Националистическое подполье в годы Великой Отечественной войны». То есть получается совмещение вещей, которые кажутся несовместимыми. И этого не становится меньше.

В связи с этим сразу хочется сказать, что, говоря об итогах прошедших лет, можно довольно решительно утверждать, что попытки (в целом довольно робкие и неппродуманные) хоть как-то унифицировать символическое пространство Украины, а) никогда не были по-настоящему последовательными и б) не привели к результату a la «тотальная национализация истории», о котором можно часто прочесть в СМИ. Президент Кучма сознательно избрал стратегию многовекторности, не только во внешней, но и во внутренней символической политике. Он любил совмещать противоположные по смыслу и коннотациям мероприятия, например, во Львове отмечать юбилей Вячеслава Черновола, известного диссидента, а в это же время в Запорожье праздновать дни Днепрогэса или комсомола. Ющенко же (рискну предложить такой тезис) оказался политиком, который предпринял более смелую попытку все-таки создать некий компромиссный вариант исторической памяти на общеукраинском уровне. Прежде всего, речь шла о примирении в контексте Второй мировой войны, примирении ветеранов и построении нового нарратива войны, в котором было бы место и для Холокоста, и для депортации крымских татар. Из этого почти ничего не получилось. Причем такая мотивация к революционному примирению шла на спад по мере того, как продолжалась его президентура, и сошла фактически на нет в ее конце. А символом того, что категорически не удалось, стало присуждение звания Героя Украины Степану Бандере. Об этом чрезвычайно любопытном инциденте можно делать отдельную лекцию, поскольку дабы осознать весь комплекс проблем, который в связи с этим возникает, здесь мало говорить о том, что это был определенный расчет на выборах. Это было более сложное, странное и неоднозначное мероприятие.

В связи с этим до сих пор можно слышать разговоры о том, так сколько же в Украине сейчас есть моделей памяти, сколько образов прошлого, сколько моделей идентичности. Как правило, по инерции все говорят о двух моделях. Это такая магическая цифра, которая появилась в свое время, уже достаточно давно, в знаменитом тексте Мыколы Рябчука «Две Украины», так по инерции и идет.

Причем эти две Украины функционируют следующим образом, мол, есть Западная и Восточная. Западная отождествляется со Львовом, а Восточная – с Донецком или Одессой, но скорее, с Донецком. Разделение это условное и очень далекое от реальности хотя бы потому, что Львов, конечно, это очень интересный регион, как и вся Восточная Галиция, но им отнюдь не исчерпывается Западная Украина ни в географическом, ни в символическом, ни в каком угодно другом измерении. Еще сложнее с Восточной Украиной, там провести эту границу тем более проблематично. Если присмотреться внимательно, например, к поведению населения на выборах, к учебникам, к языковой структуре и т.д., между теми же Днепропетровском или Донецком, Сумской или Харьковской областью будут огромные отличия. Но, тем не менее, эта магическая цифра два вошла уже очень глубоко в политическую риторику, риторику СМИ, в том числе и европейских. Вопрос в том, как называть эти два элемента. Иногда их называют «украиннофонная» и «русофонная» Украина, то есть, понимая под этим, прежде всего, язык и основную культурную ориентацию, скорее традицию российско-советскую или украинскую.

Это очень условное и очень проблематичное деление. Встречается также деление на «украинское» и «постсоветское» – еще более проблематичное, так как, как правило, в таких делениях, за основу того, что считать постсоветским и советским берется опять же языковой, религиозный, культурный элемент. Логика при этом приблизительно такая: если где-то говорят преимущественно на украинском языке, то это будет украинская, несоветская, проевропейская Украина, а если преимущественно говорят на русском – будет Украина пророссийская, просоветская, постколониальная да и вообще Украина ли. Здесь вопросов очень много. Начиная с того, что языковая граница в украинском случае – это не граница между языковыми группами в Швейцарии или в Канаде. Эта граница проходит просто через разные группы городского населения. Кроме того, в случае Украины сохраняется принципиальное различие между основным языком городского и сельского населения. Если говорить о преимущественно украиноязычном сельском населении, то сюда попадает и Одесская область, и Днепропетровская, и Херсонская и т.д.

Еще очень важный момент, как описывать эту советскость или несоветскость. Было много исследований о том, что если посмотреть не на язык и не на то, за кого люди голосуют на выборах, а например, на отношение людей к государственным институциям, на доверие людей к своим согражданам, то увидим, что все эти индексы приблизительно одинаково низкие и во Львове, и в Донецке. И эта проблема низкого социального доверия будет одинаково актуальна для всей страны. Отдельная тема, которую я очень люблю и которую постоянно вспоминаю, в том числе и в этой книге, – это советская стилистика антисоветских монументов, того же Бандеры. Памятники Бандеры (подчеркну, что стоят они только в Восточной Галиции и на Волыни) до сих пор возводятся по образцу памятников советских генералов. Это обязательно высокий постамент, это суровый взгляд, это развевающееся пальто и т.д. А если сейчас на них добавить еще звезду Героя Украины, которая выглядит как звезда Героя Советского Союза (только ленточка сине-желтая, а не красная), это будет просто генерал Ватутин один в один.

Отдельный и очень важный момент в этом контексте, о котором я сейчас говорю, – это то, как вообще концептуализировать роль языка и истории в том, что происходит. С одной стороны, есть огромная манипуляция вопросом русскоязычия, есть тенденция представлять русскоязычное население Украины как некую гомогенную группу с присущей ей политической или культурной программой. Однако все исследования, результатов выборов в том числе, показывают, что такой гомогенной группы на самом деле нет. Это очень большая проблема, как концептуализировать феномен русскоязычия.

Не меньшая проблема – социальный престиж языка, причем русский по-прежнему выигрывает у украинского в том же Киеве без особых проблем. Были попытки описать эту постсоветскую «восточно-украинскую» модель. Я приведу одну цитату канадского историка Джона-Пола Химки, который писал о том, что если эту идентичность попытаться ухватить, то это был бы «невыразительно артикулированный набор представлений, доминантой которых является слабый интерес к национальному вопросу, но при этом принципиальная оппозиционность к эксклюзивному этническому национализму». Это довольно удачное определение, хотя здесь любопытно, что «слабый интерес» соседствует с «принципиальной оппозицией», то есть интерес, может быть, и слабый, но оппозиция сильная.

Следующий тезис. Как мне кажется, некой красной линией, которая проходит через политики всех президентов Украины, был очень осторожный и непоследовательный поиск того, как Украина постсоветская может легитимизироваться таким образом, чтобы отойти от коннотаций со своим советским прошлым. На самом деле, нынешнее государство – продукт распада СССР, это правопреемница УССР, но на уровне символики был нужен гораздо более привлекательный образ, образ правопреемницы тех украинских государств, которые были провозглашены в 1917-1919 годах. Это очень сложная задача, потому что с точки зрения юридической, с точки зрения преемственности элит, преемственности институций – это все постсоветская преемственность. Но на уровне символики всем очень хотелось, от Кравчука начиная, построить иную генеалогию. И ее строят до сих пор. Важнейшим элементом этой стратегии была вся политика Ющенко в отношении Голодомора или Большого голода 1932-33 годов. Я употребляю сознательно термин «Голодомор», понимая, конечно, что это конструкт, который появился в диаспорной историографии. Но я согласен с Андреа Грациози, который пишет о том, что если мы этот термин воспринимаем спокойно, то он помогает разграничить то, что происходило на Украине и на Северном Кавказе от осени 1932 года до весны 1933, от того, что происходило в целом Советском Союзе, а не означает автоматического принятия взгляда на геноцид и т.д. Можно говорить о том, что Ющенко, при всех слабостях, противоречиях и провалах своей политики, в какой-то мере достиг успеха с тезисом о Голодоморе. Индикатором этого успеха являются в том числе и социологические исследования, которые показывают довольно высокое восприятие этого события, а еще, это очень любопытно, появление новых ритуалов, вроде зажигания свечек в ноябре, в день памяти жертв Голодомора.

Гораздо большие проблемы, конечно, возникли со Второй мировой войной, потому что в Украине до сих не решены принципиальные вопросы создания нового образа войны. Не решен вопрос о юридическом статусе воинов УПА. То есть ветераны УПА по закону являются ветеранами войны, если они воевали против нацистской Германии, но в этом законе нет ни слова об антисоветской борьбе. Не решен вопрос и на уровне социальном, то есть о предоставлении им льгот, чем на свое усмотрение занимаются местные органы власти (можно добавить, что по всей Украине до сих пор пенсия офицеров КГБ и других работников советских спецслужб несоизмеримо выше пенсий ветеранов УПА или жертв сталинских репрессий). Не менее проблемный вопрос о крымских татарах, потому что постоянно появляются разговоры о том, что все-таки надо принять закон о статусе депортированных народов, но этого ничего не сделано. И главное, не решен вопрос, как все-таки концептуализировать этот советский элемент войны и ветеранов Красной армии. С одной стороны, все украинские президенты, от Кравчука начиная и Ющенко заканчивая, делали осторожные шажки в сторону гуманизации образа войны. То есть, не отказываясь от понятия «Великая Отечественная война», от речей на 9 мая, возложения цветов и т.д., были сделаны попытки актуализировать несколько моментов. Первый момент: Украина была жертвой двух тоталитаризмов. Замечу, что пока я это не комментирую, просто излагаю. Второе: надо постоянно говорить о цене победы, об ошибках и преступлениях советского командования и т.д. И третье, самое любопытное, мы это уже обсуждали с некоторыми коллегами, – тезис о «единстве украинского народа в войне», несмотря на то что воевали украинцы по разные стороны фронта. То есть воевали по разные стороны, но цель была одна. Это такой тезис, который исторически, конечно, вряд ли выдержит критику, но с точки зрения идеологии его логику можно понять. В целом, Вторая мировая война остается ключевой проблемой коллективной памяти, и, думаю, останется еще долго, тем более что все эти моменты так и остались нерешенными.

Теперь встает вот какой вопрос. Если мы посмотрим на ту же войну, на те же памятники, на тот же язык, на что угодно, мы увидим большие отличия, не только региональные, но и в пределах одного города. Тот же Харьков. В Харькове в постсоветское время возник и памятный знак УПА, и памятник маршалу Коневу. Несмотря на несоизмеримость монументов (скромный знак УПА был установлен местными активистами в начале 1990-х, внушительная «высота маршала Конева» была отстроена местными властями), чрезвычайно важно их сосуществование на расстоянии нескольких, а не нескольких сотен километров. И такие примеры можно найти в и других городах. То есть оппозиция памятников не обязательно будет оппозицией памятника во Львове памятнику в Симферополе, это может быть конфликт памятников в одном и том же городе. И здесь встает вопрос, что со всем этим делать, как концептуализировать это разнообразие, этот плюрализм. И ответов есть несколько.

Ответ, который очень популярен до сих пор в Украине, что мол это и есть демократия, что это свидетельство того, что Украина – демократическая страна. Я считаю, что это довольно наивный аргумент, который вряд ли выдерживает критику, но который позволяет представить в лучшем свете себя, особенно по сравнению с Россией. Тема «Россия как Другой» – это особый разговор, но приведу только один пример. Если мы посмотрим на структуру украинских школьных учебников, то все основные даты, которые ученик должен запоминать, – это даты тех или иных, как правило, военных действий против России. Начиная с похода Андрея Боголюбского на Киев в XII веке Россия описывается как Другой, который пытался поработить и захватить Украину. При этом в тех же учебниках по инерции присутствует и советская схема, что было «плохое» царское правительство и «хороший» русский народ. Ученики, которые учат все эти даты, приходя домой, включают телевизор, смотрят в большинстве своем программы российского производства, всякие «Наша Раша», и потом они с такой картинкой выходят в жизнь. И тут начинается много всего интересного. Потому что, с одной стороны, из учебников они очень мало знают о Петре Первом или Столыпине, но, с другой стороны, попадая в пространство массовой культуры, они оказываются там, где практически нет того образа украинской истории, который они получили в учебниках. Потому что в Украине практически нет своих фильмов, образовательных программ, исторических сериалов. И как этот конфликт на уровне личности и целого государства решается, мы увидим через пару лет, потому что это поколение еще достаточно молодое, и рано говорить, куда это все пойдет.

Вторая популярная концептуализация происходящего – мол, это хаос, полное отсутствие упорядоченности. Эта интерпретация оказалась довольно успешной, в том числе и политически, потому что когда Янукович, о котором я еще скажу пару слов, формировал нынешнее правительство неконституционным способом (то есть когда была нарушена конституция, и мы получили вместо коалиции принцип покупки отдельных депутатов, которые проголосовали за эту коалицию), и Европейский Союз, и украинское общество восприняли это как позитивный сигнал, что, мол, хаос заканчивается. А тезис о том, что на наших глазах были нарушены демократические нормы, остался уделом меньшинства.

И, наконец, третья интерпретация, самая загадочная, – мол, это такой переходный период. Только непонятно куда. Откуда понятно – от монологичного советского образа, от всегда противоречивых, всегда ситуационных попыток и Кравчука, и Кучмы, и Ющенко как-то найти ответ. Куда переходим – это очень непростой вопрос.
Tags: history, links, politics
Subscribe

  • Застольное полифоническое пение

    по-хорошему завидую музыкальной культуре народа, где обычные люди так поют вот ещё к вопросу о грузинской музыкальной культуре это трио Мандили…

  • Minor Swing

    2004 Django Reinhardt Festival "live at Birdland" starring legendary guitarist Dorado Schmitt from France, pianist Peter Beets from Holland,…

  • Мультипликационное искусство на службе

    Мультфильм "Любимец публики" 1937 года на тему культурной политики Проходимцы и халтурщики гусь и поросёнок устроили концертный чёс, стараясь…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment