Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Category:

И.В.Павлова. Интерпретация источников по истории России 30-х годов

http://www.philosophy.nsc.ru/journals/humscience/2_99/12_PAVL.htm
Хотя процесс рассекречивания так и не был доведен до конца, за последние годы опубликовано огромное количество документов по советской истории. Одновременно с этим становилось все более очевидным, что сами по себе документы не дают ответа на вопрос, что же тогда происходило в действительности. Таким образом, отчетливо обозначилась важнейшая проблема современной исторической науки – проблема интерпретации источников. Актуальность этой проблемы доказывается неадекватным “прочтением” документов как российскими, так и западными историками1. Последние оказались в буквальном смысле слова захвачены стихией документа. Рассказывая о фактах социальной истории 30-х годов, они идут вслед за документом, передавая не только смысл, но и букву документа, используя те же самые понятия, которыми оперировали в своей документации официальные органы. Вслед за органами прокуратуры и НКВД они пишут о спекуляции, бандитизме, преступности, не выясняя, что же на самом деле скрывалось за этими понятиями. Вполне серьезно, к примеру, Р.Маннинг пишет о демократизации, которая, по ее мнению, “оставалась официальным курсом сталинского режима вплоть до осени 1937 г. ”2.

Идти вслед за документом – значит принимать навязываемую им трактовку событий. Проблема интерпретации – это проблема понимания историком смысла происходивших событий, о которых сообщает документ, а также понимание самого документа как факта эпохи. Проблема интерпретации актуальна при работе с любыми источниками, потому что источники – это не “окна”, через которые “можно разглядывать историческую жизнь людей других эпох в ее “первозданной” подлинности, стоит лишь хорошенько эти “окна” протереть. Исторический источник должен быть демистифицирован: необходимо расшифровать его язык (не только в лингвистическом, но и – прежде всего – в семиотическом смысле), вскрыть его ментальную природу и идеологическую функцию, его поэтику, увидеть его в контексте культуры”3.

Проблема интерпретации особенна актуальна при работе с источниками сталинского времени, которые представляют собой источники не просто глубоко идеологизированные, но изначально искажавшие смысл событий. Такого рода искажения – это характерная особенность источников, которые оставляет после себя идеократия, представляющая особое видение событий, видение заданное, соответствующим образом искажающее сознание и поведение, тем самым порождающее и события, и их объяснение.

В историографии уже замечено, что для того, чтобы вскрыть природу явления, лучше всего начать изучение “в его зрелом, наиболее завершенном виде”4. Это то состояние, которое М.К.Мамардашвили обозначал выражением “красивый рак”, т.е. тот редкий случай и для врача, и для историка, когда явление предстает в “чистом, предельно ясном, типичном виде”. Он же употреблял понятия “феномен тотального властедейства, тотальный феномен власти”5. В 30-е годы этот феномен как раз и проявился наиболее отчетливо.
...
Однако способность “увидеть” сквозь форму документа суть события необходима не только при работе с явно фальсифицированными следственными материалами ОГПУ-НКВД, но и с другими официальными документами всех видов секретности, несекретными и материалами периодической печати. Для начала необходимо выявить весь комплекс документов по изучаемой теме, так как если работать только с несекретными официальными документами и материалами периодической печати, то неизбежно получится не просто односторонняя, а искаженная история, примеры которой дает вся советская историография. Так, историк, изучающий историю голода в СССР в начале 30-х годов, не найдет ни одного факта на эту тему в периодической печати. Точно так же, пользуясь только разрешенной официальной информацией о пленуме ЦК 23–29 июня 1937 г. , он не обнаружит никакого указания на первый пункт повестки дня пленума “Сообщение Ежова”, хотя пленум обсуждал этот вопрос в течение четырех дней. Однако не только несекретные документы скрывали истинную информацию. Даже в шифрованной телеграмме ЦК секретарям обкомов, крайкомов и ЦК компартий национальных республик, текст которой был подготовлен на основе постановления Политбюро от 2 июля 1937 г.  “Об антисоветских элементах”, речь шла только о кулаках и об уголовных элементах. Истинные цели развернувшейся кампании Большого террора не раскрывались даже в сверхсекретном документе. Но местные работники поняли смысл этой телеграммы, так как все они присутствовали на только что прошедшем пленуме. Стремясь установить весь комплекс документов, историк должен помнить, что многих принципиальных документов может не быть вообще. Причиной тому являются не только периодическое уничтожение документов в аппарате ЦК и местных партийных органах, но и чистки в архивах, а также отсутствие документов изначально. Нет документов об убийстве Кирова, отсутствуют документы, раскрывающие “кухню” подготовки политических процессов 30-х годов в канцелярии Сталина, нет подписей ни Сталина, ни Жукова на таком документе как “Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками” по состоянию на 15 мая 1941 г.  и др.

В этом случае огромное значение приобретает интуиция историка и его общее знание, понимание и видение эпохи. Это означает, что историк должен обладать “предзнанием (“внеисточниковым знанием”), данным ему его философией, социально-психологической средой, ментальностью в неменьшей мере, нежели собранными в источниках фактическими наблюдениями и научным заделом историографии”15. Советским историкам такое общее видение эпохи 30-х годов задавалось “сверху” официальной концепцией построения и укрепления социализма. В результате они неизбежно оказывались апологетами сталинской власти. Отказ от такого “предзнания” и следование только “духу и букве” документа также приводит историков к апологии действий власти. Именно это и произошло с западными историками-ревизионистами, которые отказались от тоталитарного подхода к оценке советской действительности 30-х годов, который давал о ней хотя и примитивные, но согласованные выводы, так как историк в этом случае находится как бы в европейском смысловом контрасте к российской реальности. Такой подход предпочтителен в условиях, когда еще не выработана собственно российская понятийная система, с помощью которой можно было бы адекватно описать события своей истории.

Однако тоталитарный подход применим к оценке общественной системы в целом или системы власти, но трудноприменим к оценке конкретных событий. В связи с этим возникает еще одна серьезная проблема. С ней уже столкнулись историки Французской революции и в результате пришли к общему мнению о том, что такой лакмусовой бумажкой для оценки событий 1789–1799 гг. являются права человека16. Понятия “правовое государство”, “гражданское общество” и неразрывно связанное с ними понятие “права человека” – это характеристики западной цивилизации, которые не подходят для анализа российской действительности, потому что подавляющее большинство населения в 30-е годы (не только палачи, но и их жертвы) не имело ни правосознания, ни правового менталитета. По отношению к российской действительности нужен другой, более адекватный критерий, чем принцип формального равенства. Им может быть критерий справедливости, которая рассматривается как “старая традиция русской души и русской истории” и которая предполагает “обходиться с людьми так, как этого требуют их действительные свойства, качества и дела”17. В этом случае чрезвычайно важной оказывается нравственная позиция историка, которая определяет его отношение не только к массовым репрессиям, но и вообще к тому, что происходило в 30-е годы, а также формирует его подход к источникам.
...
Подобная интерпретация лагерных документов еще раз доказывает, что при работе с источниками сталинского периода, помимо собственно источниковедческих приемов, именно нравственность приобретает фундаментальное значение в историческом анализе идеократии. Индикатором не просто недооценки этого фактора, а нравственного изъяна является подход “с одной стороны..., с другой стороны”, а также употребление знаковых слов “только”, “всего”, “лишь”, когда приводятся данные о числе арестованных и расстрелянных. Нравственный изъян демонстрируют и сторонники так называемого объективистского подхода к истории российской действительности времен Сталина, сетующие по поводу избытка морализма в оценке советской истории.

Проблема интерпретации источников по истории сталинской России разрешима только с нравственной позиции именно потому, что все другие – собственно методологии истории, понятийного анализа – искажены тотальностью идеократии. Само их воссоздание возможно лишь на нравственной основе. И понимание видения человека тоталитарной эпохи возможно только с нравственной точки зрения. И в понимании событий, о которых сообщает источник, в конце концов именно нравственность является исходным моментом, тем самым ключом, который открывает секретный замок.

Об авторе:
Ирина Владимировна Павлова - доктор исторических наук, бывший ведущий научный сотрудник Института истории Сибирского отделения РАН, в настоящее время - независимый историк, живущий в Бостоне (США). Автор книг "Сталинизм: становление механизма власти" (Новосибирск, 1993), "Механизм власти и строительство сталинского социализма" (Новосибирск, 2001), а также статей по проблемам советской истории в журналах "Вопросы истории", "Отечественная история", Russian Studies in History.

См. также публикации из сборника "Правда Виктора Суворова":
B. Дорошенко, И. Павлова, Р. Раак. Не миф: речь Сталина 19 августа 1939 года
И. Павлова. Поиски правды о кануне Второй мировой войны
---------------

Нужно согласиться с процитированными тезисами автора - опасно слепо верить советским газетам. Действительно, для интерпретации документов необходимо предварительное понимание общего смысла происходящего. Без такого понимания источники окажутся массой плохо стыкующихся текстов, а то и вовсе грудой бумажек не очень понятного содержания.

Но тут возникает и другой вопрос: как уберечься от опасности, когда это предзнание, это заранее имеющееся понимание искажает смысл источников? Когда исследователь видит в них не тот смысл, который вкладывали авторы и считывали современники, а тот смысл, который сам считает нужным вычитать, будучи вооружен "правильным пониманием" и нравственным запалом.

В качестве средства "от сталинизма" предлагается нравственная позиция. А не следует ли подумать и о средстве "от антисталинизма"? И что могло бы служить таким средством?

Тут, конечно, есть такой "позитивистский" соблазн - выкинуть вообще всякую идеологию и ограничиться "голыми фактами". Но даже если бы это было возможно, если бы факты были доступны сами по себе, то есть были бы действительно "голыми" - приходи и бери их - то и тогда остается проблема понимания смысла этих фактов.  Ведь для построения полноценной картины важны не только события и действия (сколько человек, чем вооружены, куда пошли, что сделали, что получилось...) но и понимание мотивов действующих лиц, их ценностей, их намерений, их представлений об окружающем мире и т.д. и т.п. Историк-позитивист обнаруживает, что идеология, которую он выгнал в дверь, возвращается через окно.
Tags: history, understanding
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments