Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Categories:

Окончание статьи Т.Ворожейкиной

Начало: http://a-bugaev.livejournal.com/839589.html

Режимы авторитарной модернизации второго типа – самые многочисленные в истории ХХ в. К этому типу относят авторитарно-бюрократические режимы в Бразилии, Аргентине, Уругвае и Чили в 1960–1980-е гг., франкистский режим в Испании (1939–1975 гг.), военный режим 1967–1974 гг. в Греции, режим Сухарто в Индонезии (1965–1998), авторитарные режимы 1960–1970-х гг. в странах Юго-Восточной Азии (Тайвань, Южная Корея, Сингапур), турецкие военные режимы 1960–1980-х гг., шахский режим «белой революции» в Иране в 1960–1970-е гг. и, с оговорками, режим Маркоса на Филиппинах (1965–1986).

Первый вопрос, на который следует ответить, характеризуя этот тип авторитаризма, – это вопрос об общих основаниях для причисления к одному типу всех этих режимов, настолько удаленных друг от друга географически, столь разных по происхождению, по характеру и результатам проводимой ими политики, по социальному, культурному и даже временному (Испания) контексту, в котором они действовали. Таких оснований, как представляется, всего два, и они достаточно тривиальны. Во-первых, все эти режимы были, несомненно, авторитарными: они или разрушили, или лишили всяких реальных полномочий институты представительной демократии, существовавшие до их прихода к власти. Во-вторых, эти режимы действительно пытались осуществлять экономическую модернизацию, некоторые успешно, а иные – совершенно безуспешно. Другие основания выделения всех этих режимов в один тип нуждаются в серьезных уточнениях.

Как уже говорилось, Г. О'Доннелл связал происхождение авторитарно-бюрократических режимов в Латинской Америке с социально-экономическим кризисом, возникающим при переходе от «легкой» к «тяжелой» фазе импортозамещающей индустриализации. И хотя этот критерий отнюдь не бесспорен[46], он позволяет выделить несколько общих социально-экономических факторов, способствовавших разрушению демократических систем в самых развитых странах континента. Кризис, о ко тором идет речь, начинается в Бразилии и Аргентине в середине 1950-х (и несколько позже в Чили и Уругвае) в связи с исчерпанием той мо дели экономического развития, которая лежала в основе динамизма популистских режимов. «Насыщение внутреннего рынка для простой продукции обрабатывающей промышленности существенно ограничило возможности для дальнейшей промышленной экспансии. Кроме того, первоначальная фаза индустриализации, хотя и сократила зависимость от импорта потребительских товаров, привела к росту стоимости импорта полуфабрикатов и капитального оборудования, необходимого для производства потребительских товаров. Результатом этого стал растущий дефицит платежного баланса, внешняя задолженность и инфляция»[47]. Выход из этого кризиса все более значительная часть правящих и господствующих групп видела на пути «вертикальной интеграции» или «углубления» процесса индустриализации посредством перехода к собственному производству промежуточных товаров и капитального оборудования[48]. Это требовало резкого увеличения нормы накопления в экономике и создания высоко эффективных капиталоемких производств, как правило, при участии транснациональных корпораций, часть которых именно в это время начинает инвестировать в рынки развивающихся стран.

Такую структурную перестройку было не возможно совместить с сохранением популистской социальной коалиции, основанной на активной социальной политике государства и перераспределении в пользу низкодоходных групп трудящихся, которые, собственно, и составляли массовый внутренний рынок для «легкой» фазы индустриализации. Эта коалиция начинает быстро распадаться со второй половины 1950-х гг., поскольку государство не может больше сочетать расходящиеся интересы народного сектора и наиболее динамичного слоя предпринимателей. Новая экономическая модель требовала деактивации народного сек тора, уничтожения тех механизмов и каналов социального и политического действия, которые эффективно использовались ими для от стаивания своих интересов в рамках популистских режимов, а именно профсоюзов и партий. Это, в свою очередь, оказалось несовместимым с сохранением институтов политической демократии, поскольку сила и организованность народного сектора были столь высоки, что блокировали любые попытки демократического разрешения кризиса без учета его интересов[49]. Череда военных переворотов, открытая 31 марта 1964 г. в Бразилии, привела во всех этих странах к установлению системы политического исключения народного сектора, подвергнутого жесточайшим репрессиям, с тем, чтобы, разгромив его организации, покончить с его активной ролью на национальной политической арене[50].

Было бы неверно, однако, объяснять раз гром народного сектора только социально-экономическими причинами и императивами экономического развития. Политическая и социальная его активизация в предшествующие переворотам десятилетия подспудно несла реальную угрозу существующей системе социального господства, угрозу, которая становилась явной, когда народное движение выходило за рамки популистского государства, сдвигая его политику все дальше «влево» (как это было в Бразилии в 1961–1964 гг.) или когда народный блок приходил к власти на демократических выборах (как это произошло в Чили в 1970–1973 гг.) В особенности наглядной эта угроза была в Аргентине и в Уругвае, где леворадикальные группировки с конца 1960-х гг. вели открытую вооруженную борьбу против своих правительств[51]. Военные пришли к власти в условиях глубочайшего социально-политического раскола в обществе, авторитарно-бюрократические режимы, которые они установили, были репрессивными и контрреволюционными по своей социально политической природе. Первый из них, бразильский, положивший начало убийствам и систематическим пыткам политических противников, а также «эскадронам смерти» как главному орудию экстра официального террора, по прошествии времени показался вполне вегетарианским, по сравнению с практикой военных режимов Чили, Уругвая и особенно Аргентины. Аргентинская диктатура 1976–1983 гг. была установлена в самой богатой и экономически развитой стране континента, население ко торой в подавляющем большинстве состояло из потомков европейских иммигрантов и считало себя, по выражению Х. Борхеса, «европейцами в изгнании». И именно в этой стране был установлен чудовищный, даже по центральноамериканским меркам, террористический режим, жертвами которого стали около 30 тыс. убитых, замученных насмерть и бесследно исчезнувших ее граждан.

Размах и изощренность террора, осуществлявшегося авторитарно-бюрократическими режимами второго поколения (Чили, Уругвая и Аргентины), не были иррациональными. Военные были преисполнены решимости превратить репрессивное государство в орудие радикальной перестройки общества сверху вниз, восстановления иерархических структур, которые отвечали бы их представлениям о правильной организации общества. Речь шла о «систематических и неустанных попытках государства проникнуть в общество всюду, куда длинная рука государства могла дотянуться, с тем, чтобы насадить "порядок и власть"[52]. Это жестко вертикальное, авторитарное, патерналистское представление об идеальных взаимоотношениях государства и общества, казалось бы, жестко контрастировало с той радикально либеральной политикой, которую эти режимы осуществляли в экономике. И, тем не менее, чем более последовательным был либеральный курс в экономике, тем более настойчиво авторитарное государство стреми лось «переделать» общество, восстановив в нем пошатнувшиеся в годы популизма структуры и модели социального господства. Хотя в целом этого достичь нигде не удалось, политика трансформации общества под эгидой государства имела частичный успех, в особенности заметный в Чили, где военные смогли разрушить основные структуры солидарности и коллективистский этос, сложившиеся здесь с самого начала ХХ в.

Особое место в этом ряду занимает франкистский режим в Испании[56]. Он приходит к власти в результате гражданской войны и военного разгрома социально-политической коалиции, сложившейся вокруг правительства На родного фронта (1936–1939). Будучи первым (по времени появления) режимом подобного рода, он просуществовал до середины 1970-х гг. и вместил в себя все фазы и функции правоавторитарных режимов – от контрреволюционных репрессий и активной политики индустриального развития в 1940–1950-е гг. до постепенного размягчения авторитаризма и подготовки к возвращению к демократии в 1960–первой половине 1970-х. Франкистский режим принято считать хрестоматийным примером режима авторитарной модернизации и столь же хрестоматийным образцом успешного перехода к демократии, основанном на пакте элит[57]. Вместе с тем именно режим Франко наглядно демонстрирует относительность всякой классификации в приложении к реальным историческим и современным примерам, а также отсутствие в реальности четких границ между различны ми типами авторитаризма, с одной стороны, и между авторитаризмом и другими типами недемократических режимов, тоталитаризмом и фашизмом, с другой. Франкизм приходит к власти как традиционная военно-клерикальная диктатура, развивается как современный авторитарный режим и в то же время представляет собой, по мнению Х. Линца, провалившуюся попытку установления режима тоталитарно го[58]. Франкистский режим смог интегрировать фашистскую по происхождению и национал-социалистскую и национал-синдикалистскую по идеологии партию, Испанскую фалангу, в структуры авторитарного режима, превратив ее в правящую партию на протяжении всего периода 1939–1975 гг.

Одним из важных признаков, отделяющих режимы авторитарной модернизации от традиционалистских, является наличие более или менее структурированной системы институционализации авторитарной власти. Даже в тех из этих режимов, которые возглавлял персональный лидер (Франко в Испании, Сухарто в Индонезии, Пиночет в Чили), существовала система институционального перераспределения власти и ответственности – через правящие партии, как Фаланга в Испании или ГОЛКАР в Индонезии, или военную хунту со сменяемым в соответствии с воинским званием и выслугой лет составом[59]. Некоторые авторитарные режимы сохраняли представительные органы с чисто формальными и крайне урезанными полномочиями и проводили выборы, в которых могли участвовать только разрешенные диктатурой партии или только правящая партия, в тех случаях, когда она была единственной.

V

Подводя итог сказанному об авторитарных режимах последнего, третьего типа, необходимо, как представляется, вернуться к началу и задать вопрос о том, насколько оправдано употреблении термина «авторитарная модернизация» для их характеристики. Можно ли, иначе говоря, считать, что эти режимы и, в частности, самые экономически успешные из них – в Испании, Бразилии, Чили, странах Юго-Восточной Азии – действительно осуществили модернизацию своих стран?

С моей точки зрения, модернизация представляет собой комплексный процесс, с разной скоростью протекающий в различных сферах: экономической, технологической, социальной, культурной, политической. Центральным звеном этого процесса, однако, является модернизация социальных отношений, отношений господства – именно в этой сфере совершается та решающая трансформация, которая ведет к становлению общества, обладающего собственными внутренними, отличными от государственных и не сводимыми к ним механизмами интеграции, и к появлению автономного типа личности. Эта трансформация ни в коей мере не является простым и предопределенным результатом трансформации экономической, а требует таких институциональных и социокультурных механизмов, которые позволяют преодолевать традиционный тип отношений господства или, по крайней мере, ограничивать его рамками постоянно сужающихся географических и социальных анклавов[69]. Между тем большинство авторитарных режимов этого типа уже в силу условий своего возникновения, связанных с репрессиями и насилием, стремилось к восстановлению «порядка и власти», за которым стояло не что иное, как восстановление традиционных отношений господства, пошатнувшихся в результате социально-экономического кризиса. Некоторые из них, как уже отмечалось на примере латиноамериканских авторитарно-бюрократических режимов, целенаправленно стремились воссоздать в «больном», как они считали, обществе иерархические структуры и модели поведения. С этой точки зрения, большинство авторитарных режимов были анти модернизаторскими, и, более того, сам термин «авторитарная модернизация» представляет собой оксюморон, поскольку авторитаризм в принципе противоречит социальной модернизации.

Во всех рассмотренных случаях экономически успешного авторитаризма – в Испании, Бразилии, Чили – модернизация социальных отношений, типа человека и, тем более, политической сферы осуществляется уже после де монтажа авторитарных режимов, в ходе процесса политической демократизации. Этот процесс отнюдь не был подготовлен в недрах авторитарных режимов, как это часто полагают сторонники «разумного авторитаризма», а напротив, требовал преодоления многообразных проявлений авторитаризма и «авторитарных анклавов», доставшихся в наследство от диктатур. В двух наиболее успешных, хрестоматийных случаях поставторитарной демократизации Испании и Чили она была осуществлена не благодаря авторитарным режимам, а вопреки им: в обеих странах наиболее влиятельные демократические партии не только пережили десятилетия проскрипций в период диктатур, но и стали основными акторами процесса демократизации. В этом, как представляется, проявилась особая устойчивость латиноевропейской партийной системы, где партии – правые, левые и центр – четко связаны с интересами социальных групп и слоев и представляют эти интересы. Чили в этом, политическом, смысле была единствен ной страной Латинской Америки с нелатиноамериканскими политическими институтами и партиями, четко отражавшими социальные интересы. В целом эта партийная система – сильные левые, сильные правые и сильный центр – сохраняется в Чили до сих пор.


В завершение статьи автор пытается сопоставить путинский режим с рассмотренными типами авторитаризма
По критерию происхождения, положенному в основу предложенной классификации, путинский режим нельзя объединить ни с одним из известных типов авторитаризма, существовавших в ХХ в. Он единичен, поскольку является результатом процесса разложения тоталитаризма, представляющего собой единичный случай в мировой истории[70]. Ни один из тоталитарных режимов, возникших в других странах (в Германии и – с оговорками – в Италии) не трансформировался в результате внутреннего разложения, все они были разрушены в результате военной интервенции извне, полностью уничтожившей структуры власти и репрессивные институты всех уровней.

Это не означает, однако, что путинский режим уникален и по всем остальным параметрам[71]. Напротив, практически все элементы, из которых сложен этот режим, отнюдь не уникальны и хорошо известны из опыта других стран. Это в первую очередь касается двух наиболее важных характеристик, разделяющих различные типы авторитаризма, о которых шла речь выше: характер политической институционализации режима и степень единства/раз деления власти и собственности. По первому критерию – слабости политической институционализации – путинский режим гораздо ближе к традиционалистским авторитарным режимам, чем к популистским или даже авторитарно-бюрократическим. В России не создано ни правящей партии, обеспечивающей эффективные каналы вертикальной мобильности, ни институциональной системы преемственности власти, выводящей ее за пределы властного гори зонта одного человека (даже если этот человек лишь псевдоним для группы теневых правите лей, как считает Л.Д. Гудков)[72].

Вторая характеристика – нераздельность власти и собственности – объединяет путинский режим с традиционалистскими и авторитарно-популистскими и отделяет его от наиболее эффективных в экономическом отношении авторитарно-бюрократических режимов. С этой точки зрения, те, кто рассчитывал на ускоренную модернизацию под эгидой авторитарного режима по чилийскому образцу, получили скорее Трухильо, чем Пиночета. Скорость, с которой властная группировка в Рос сии прибрала к рукам все наиболее прибыльные экономические активы в стране, существенно превышает ту, с которой получили свои страны в собственность традиционалистские режимы в Центральной Америке.

Возникновение путинского режима, так же, как приход к власти традиционалистских и авторитарно-бюрократических режимов, связан с изначальным («foundational») кровопролитием – чеченской войной. Война с собственным народом, через которую с течение десяти лет прошли российские репрессивные структуры, привела к утверждению насилия в качестве одного из базовых элементов социальных отношений. Насилие, осуществляемое в псевдоправовых формах, а чаще – голое неинституционализированное, стало в путинское десятилетие важнейшим фактором демодернизации, ретрадиционализации отношений господства. Как отмечает Л. Гудков, «…для того, чтобы отношения "насилие – терпение" сохраняли свою устойчивость, должны действовать позитивные оценки насилия как особо значимого поведения, причем – в качестве "действий избранных", с одной стороны, "терпения", с другой, и негативная оценка тех, кто ему сопротивляется. Насилие должно быть признано нормальным фактором социальной жизни. <…> Нынешнее российское государство, практикующее лишенное оправдания насилие в отношении своих граждан, производит – и производит непрерывно, систематически по всем каналам своего воздействия на общество – обесценивание любых значений автономного от власти существования, любых социальных образований, не имеющих маркировки лояльности к власти»[73]. Эта оценка удивительным образом совпадает с тем, как Г. О'Доннелл определяет социальный смысл аргентинского военного режима 1976–1983 гг.: «Мы были не только лишены политического гражданства, но социальные отношения и мо дели власти (patterns ofauthority), образующие контекст ежедневного существования, должны были подчинять нас и превращать в послушных детей. Те, кто обладал "правом править" (right to rule), должны были править тиранически на рабочем месте, в школе, в семье и на улицах; те, у кого была "обязанность подчиняться" (duty to obey), должны были делать это покорно и молчаливо, единодушно соглашаясь с тем, что даже самые деспотичные требования как на уровне микросоциальных отношений, так и со стороны государства направлены на благо поддан ных. <…> Эта концепция власти была в высшей степени вертикальной и авторитарной, она ис ключала представление об автономии тех, кого стремились ей подчинить. Несмотря на патерналистский тон, украшавший эти аргументы, невозможно было скрыть массовое (не только физическое) насилие, на которое эта власть опиралась»[74]. Основанное на насилии политическое господство репрессивных структур, на которые опираются слабо инстиуционализированные авторитарные режимы, оставляет, как уже говорилось, трудно преодолеваемый след в психологии людей, привыкших считать себя подданными, и в их отношении к государству.

Мне кажется, что перечисленных особенностей путинского режима достаточно, чтобы характеризовать его как авторитарный, понимая под авторитаризмом набор определенных качеств, в той или иной мере присущих авторитарным режимам. Вместе с тем очевидна неспособность российских правящих и господствующих групп к институционализации авторитарного режима. Путинский режим – это режим неструктурированного, «рассеянного» авторитаризма, режим избирательного приме нения репрессий и избирательного правосудия. Это же обстоятельство – киселеподобный, неструктурированный характер авторитаризма в России – препятствует, как представляется, и формированию социального и политического протеста против него в обществе[75].
-------------------------

Текст про Латинскую Америку был мне очень интересен и не вызывал возражений (тем более что сам я практически ничего не знаю про эту историю, а автор - большой специалист в ней). Что же касется сопоставления с путинским режимом в России, то здесь меня кое-что насторожило.
Главным образом вызывает вопросы этот фрагмент про насилие:
Война с собственным народом, через которую с течение десяти лет прошли российские репрессивные структуры, привела к утверждению насилия в качестве одного из базовых элементов социальных отношений. Насилие, осуществляемое в псевдоправовых формах, а чаще – голое неинституционализированное, стало в путинское десятилетие важнейшим фактором демодернизации, ретрадиционализации отношений господства.

Там чуть выше упоминается чеченская война, мне не кажется оправданным применение к ней слов "война с собственным народом", но хотя бы понятно, о каком насилии идет речь. Но если исключить из рассмотрения Северный Кавказ и говорить о достаточно большом количестве менее экзотических регионов, то что имеется в виду под систематическим насилием - убийства журналистов? разгоны и задержания несогласных? посадка Ходорковского? силовой отъем собственности? выселение жителей поселков, мешающих строительству?

Нет, я вовсе не планирую заниматься апологией "путинского режима", но хочется понять, какие же его реалии используются в классификации. Все наслышаны о коррупции чиновников, о злодействах милицейских, о неподсудности прокурорских, о неприкрытх нарушениях закона на выборах. Но если судить по тексту Ворожейкиной, следовало бы также полагать, что в Москве, Петербурге и других городах центральной России систематически действуют эскадроны смерти, спецслужбы практикуют похищения и пытки оппозиционеров, а за неосторожное слово легко можно попасть в тюрьму. Это действительно так, или я что-то не вполне понимаю?
Tags: politics
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments