Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Сергеев о демократии. Актуальное

§ 2. «Демократический миф» и террор.
Власть и гражданское общество.

Посмотрим теперь, как происходит становление демократии в том случае, когда государственная власть как целое оказывается противопоставленной обществу. Когда в стране отсутствуют развитые демократические практики, но дифференциация общества зашла достаточно далеко, т.е. в том случае, когда институциональная сложность не соответствует сложности в структуре интересов, возникает рано или поздно переходный кризис. Выше (в главе IV) именно такой кризис мы назвали «конфликтным» путем развития демократии. Примеров подобных кризисов много, но «идеально-типическим» образцом кризиса «несоответствия» является Великая Французская революция.

Переходный кризис в условиях острого конфликта между властью и обществом ведет к тяжелым социальным потрясениям, одним из наиболее характерных оказывается «демократический террор», т.е. эксцессы, сопровождающие процесс перераспределения власти в обществе в том случае, когда «демократический миф» подменяет собой органический рост демократических практик, а «свобода» начинает рассматриваться как возможность неограниченного насилия по отношению к тем, кто был связан с погибающим режимом. Несмотря на бесспорную важность экономических интересов как фактора, влияющего на социальные трансформации, причины террора, на мой взгляд, следует искать не в экономической сфере, а в некоторых особенностях политических структур и массового сознания, насколько общего характера, что они не могут быть непосредственно связаны со специфическими историческими условиями, а являются структурными характеристиками определенного типа изменений в обществе. Значительный вклад в возникновение террора внесла и «демократическая мифология»11. На наш взгляд, анализ причин террора имеет непосредственную связь с ролью «демократической мифологии» в процессе конфликтной демократизации.

Основной пружиной террора является тяжелый конфликт между личной свободой и государственной властью. В условиях стабильности в обществе формируются определенные нормы свободы. Даже рассматриваемые как недостаточные определенными социальными группами, эти нормы все же являются фактами массового сознания. В периоды резких социальных сдвигов нормы свободы начинают рушиться — и это создает условия для возникновения конфликта между личной свободой и новыми, только рождающимися нормами. Начинается борьба, которая может при определенных условиях перерасти в массовый террор.

Свобода имеет свои издержки. В революционные периоды ломки старых социальных структур возникает искус полной свободы. Но свобода от чего? От традиций культуры? От веками налаживавшихся, апробированных способов регулирования социальной жизни? Свобода от совести? Такая свобода порождает еще больший произвол и часто кончается трагически.

Три аспекта представляются особенно важными для исследования механизмов зарождения террора: борьба между старой и новой властью; особенности возникающих политических структур и их взаимодействия; формы массового политического сознания.

Политика провокаций.

Одним из наиболее интересных загадок Великой Французской революции является длительный период спокойного, и можно даже сказать, консервативного развития ситуации в 1790-1791 гг. Авторы исторических сочинений обычно уделяют мало внимания этому периоду. В многотомной «Социалистической истории французской революции» Жореса, например, этому отрезку времени, составляющему две пятых всего рассмотренного периода, посвящена лишь одна десятая часть текста издания.

Удивительно само существование этого времени затишья между бурными событиями лета 1789 г., изменившего лицо Франции, и социальными катаклизмами, начавшимися после свержения монарха 10 августа 1792 г. Между тем именно в этом благополучном периоде развития революции и следует, как это ни парадоксально, искать корни террора. Это был период серьезнейшей борьбы между старым и новым, между революционерами и людьми «старого порядка», борьбы, приведшей к расслоению внутри борющихся лагерей, сопровождавшемуся как непрерывной сменой масок, провокациями, обманом с обеих сторон, так и удивительными примерами политической прямоты и наивности.

Что же составляло существо процесса социальных изменений в 1790-1791 гг.? Прежде всего это постепенная утеря власти теми, кто монопольно владел ей в эпоху «старого порядка». Декрет от 5 ноября 1789 г., провозгласивший ликвидацию сословных различий, конфискация церковных имуществ, создание Национальной федерации, объединяющей коммуны — власти, стихийно созданные революцией и участие в них представителей от армии — офицеров, унтер-офицеров и солдат — все это, с одной стороны, выбивало власть из рук сторонников «старого порядка», с другой — способствовало созданию зародышей новой, нелегализованной законодательно, но вполне реальной революционной власти на местах, власти «гражданского общества». Этот процесс управлялся и поощрялся Учредительным собранием, большая часть которого стремилась ввести это социальное движение в законное русло.

Нет никаких сомнений в том, что если бы этот процесс шел без помех, легитимно, на основе институционализированных переговоров между «властью» (старой) и обществом, результаты французской революции во многом напоминали бы результаты революции в английских колониях в Северной Америке, происшедшей десятилетием раньше. Казалось бы, к тому имелись все основания. Лафайет, герой Североамериканской революции, был на вершине популярности в 1790-1791 гг., многими деятелями французской революции Соединенные Штаты Америки рассматривались как образец12. Конечно, трудно оценивать исторические альтернативы, но при таком развитии ситуации, как представляется, не было бы ни ужасов террора 1793-1794 гг., ни последующего двадцатилетия тяжелейших войн в Европе, приведших к созданию монархии Наполеона, ее крушению и реставрации консервативной монархии во Франции, за чем последовали новые революции 1830 и 1848 гг., новая бонапартистская монархия, новое поражение. А все эти события на столетие затормозили создание во Франции устойчивых демократических институтов.

Что же помешало в 1790-1791 гг. мирному развитию революции и становлению демократических институтов? Два фактора обращают на себя внимание прежде всего: первый — политика представителей «старого режима», второй — личное соперничество между революционными лидерами.

Утеря власти — это тяжелое переживание, и сравнивая между собой различные ситуации «конфликтной демократизации», можно вывести некоторые закономерности в поведении тех лиц и социальных групп, которые теряют власть. Первая фаза — невозможность поверить в утерю власти для тех, кто ее имел при «старом режиме». Осознание этого нового состояния эквивалентно полному разрушению внутреннего мира личности, процесс исключительно болезненный и часто приводящий к неадекватному поведению. Для человека в такой ситуации скачком меняется «социальная онтология», представления о социальном бытии. То, что еще вчера представлялось незыблемым, становится эфемерным, рушатся социальные связи, основанные на сложившихся представлениях о том, как следует вести дела. Но самое главное — теряется способность прогнозировать будущее. Человеческая способность действовать основана на ясных представлениях о том, каковы будут результаты наших действий. Но если внезапно меняются «правила игры» — исчезает возможность предсказывать ситуацию.

Мы можем констатировать, что первая фаза «конфликтной демократизации» — неверие в перемены со стороны теряющих власть. Но попытки действовать так, как будто ничего не произошло в быстро меняющемся мире, оказываются самоубийственными, негативные результаты не замедляют сказаться, крайне ухудшив положение тех, кто не понял «новые правила игры». За этим следует вторая фаза — неверие в то, что вообще что-то можно сделать, ощущение мира не как «по новому организованного», а как полного хаоса, атрофия способности к социальному действию. За этим следует третья фаза — попытка приспособиться к новым правилам игры. В зависимости от особенностей личности скорость прохождения этих фаз у разных людей различна. Соответственно в период резких социальных перемен происходит расслоение в среде теряющих власть социальных групп — на не желающих видеть происходящие изменения, т.е. действующих старыми методами, на полностью растерянных и лишенных способности к действию, и на тех, кто начинает отстаивать свои интересы в рамках новой реальности.

Расслоение происходило и среди сторонников «нового порядка». Во Франции 1790-1791 гг. некоторые из них были сторонниками «легитимной» власти, устанавливаемой с помощью демократических процедур, и надеялись на сотрудничество с Людовиком XVI (прежде всего Мирабо), другие же призывали к насильственным действиям, сея недоверие и подозрительность, везде видя роялистские контрреволюционные заговоры (иногда вполне справедливо) и создавая общую атмосферу нетерпимости и доносительства (одной из главных фигур в этой категории политиков был Марат).

К концу 1791 г. сложился парадоксальный блок между не принимавшими революцию роялистами (во главе с королем) и сторонниками революционного насилия, которые успешно использовали ретроградство роялистов для пропаганды своих идей. Эти две политические группировки удивительным образом объединяли общий интерес — борьба с теми сторонниками революции, которые выступали за твердый конституционный порядок и теми из сторонников монархии, которые поняли, что расстаться с методами абсолютизма необходимо для ее спасения. Несмотря на трагические призывы Мирабо, король не смог вполне искренне отказаться от абсолютистских претензий и внутренне принять ограничивающую его власть конституцию. В 1791 г. он делал все, чтобы помешать упрочению конституционного режима. Препятствуя созидательной деятельности конституционалистов, двор, во многом вдохновляемый Марией-Антуанеттой, наиболее, пожалуй, «слепой» политической фигурой Франции этого времени, создавал условия для активной критики короля и конституционной монархии слева. Наиболее показательным в этом отношении являлся вопрос о войне с Австрией. Ярыми сторонниками войны были приведенные к власти королем жирондисты, не скрывавшие своих республиканских симпатий и откровенно рассматривавших войну как провокацию13. Они надеялись с помощью войны сделать явной измену короля и воспользоваться этим для свержения монархии и установления республики.

Этот исторический парадокс является своего рода универсалией многих революций — теряющие власть круги общества препятствуют формированию легитимных институциональных механизмов новой власти и тем самым способствуют усилению антиинституциональных, призывающих к насилию политических движений14. Но самым парадоксальным результатом этой политики явился ее запоздалый успех. Хотя она и привела к казни королевской семьи, к двадцатилетней войне Франции с Европой, все же, как это и рассчитывал в свое время Людовик XVI, война эта закончилась поражением и привела к реставрации Бурбонов. Король, однако, не предвидел того, что он будет казнен куда быстрее, чем окончится война, не предвидел он и огромных жертв, понесенных в этой войне Францией.

Итак, во Франции в 1791 г. сложилась типичная для «конфликтной демократизации» система взаимных провокаций, которая характеризует странный союз крайних сил справа и слева — союз политического насилия в борьбе с конституционной демократией. И в этой борьбе сторонники конституционной демократии потерпели сокрушительное поражение. Чем же это объясняется?

Революция и типы политической борьбы.

Для уяснения же типичных результатов политических конфликтов в условиях быстрых социальных изменений необходима классификация типов политической борьбы. Вообще говоря, основой политической борьбы является политическая платформа, т.е. совокупность представлений о том, какие проблемы стоят перед обществом или социальной группой и о средствах решения этих проблем. Трудно представить себе общество полного единомыслия — несмотря на значительное число попыток создать такое общество. Новые проблемы всегда порождают различные подходы к их решению. Борьба между политическими группировками, поддерживающими разные политические платформы за право реализации своей платформы через механизмы власти — один из важнейших видов политической борьбы. Этот вид политической борьбы имеет тенденцию к институционализации — созданию определенных правил взаимодействия в рамках политических институтов, будь то внутри страны, или на международной арене. Другой важнейший вид политической борьбы — это борьба за поддержку, за внедрение идей определенной политической платформы в сознании людей. И, наконец, третий вид политической борьбы — это борьба политических акторов внутри политической партии или движения, претендующей на монополию власти, за роль, за право осуществлять, проводить в жизнь определенную политическую платформу, относительно которой существует согласие.

Естественным образом разные виды политической борьбы ведутся различными методами. Борьба платформ возможна только при одном условии — притом, что какие-то нормы взаимодействия определены, что каждая из борющихся сторон признает право другой на существование15. В противном случае борьба перестает быть «игрой по правилам» — она превращается в своего рода «геноцид» по отношению к носителям иных политических взглядов. Если какая-либо группировка не признает за другими право придерживаться политической платформы, отличной от ее собственной, результатом является не борьба платформ — как можно бороться с тем, чему отказано в существовании, а борьба с людьми, которые, так сказать, «больны» неадекватной «картиной мира». В любом случае в основе борьбы платформ — институционализированное взаимодействие между политическими организациями или движениями.

Второй вид политической борьбы — борьба за поддержку политической платформы — это борьба не «против», а «за» — и предполагает использование различных средств мобилизации — здесь и убеждение и с помощью аргументации, и разжигание «политических страстей», и запугивание — приемы весьма разнообразны. Основа ее — взаимодействие между политической организацией или движением и членами общества, не входящими в данную организацию или движение.

Третий вид политической борьбы — борьба за роль внутри организации или движения. В условиях «конфликтной демократизации этот вид борьбы наиболее страшный. Она ведется между единомышленниками и, как правило, не институционализирована, в ней хороши все средства. Очень часто используемым приемом является маскировка этой борьбы под борьбу платформ — политическому противнику — единомышленнику «изобретается» платформа, жестоко критикуемая, а сам он изобличается в «неискренности».

Для понимания революционных процессов чрезвычайно важно понимать соотношение между этими тремя видами политической борьбы. Комбинация этих видов политической борьбы в обстановке «конфликтной демократизации» создает стандартный сюжет, который с неуклонностью, прослеживаемой на большом числе исторических примеров, приводит к социальным катаклизмам и трагедиям для «революционных» политиков.

Логика развития ситуации оказывается достаточно простой. Революция требует мобилизации и сплочения масс. Способ достичь этого, основанный на «демократической мифологии», — заявить о «единстве политической истины», потребовать «единения народной воли». Единение достигается вокруг одной платформы, все остальные объявляются «ложными», «несуществующими». История, особенно история ХХ века, полна свидетельствами эффективности такого приема мобилизации масс. Итак, ради эффективности борьбы за массы исключается из политической жизни «борьба платформ» — по крайней мере декларируется ее исключение. Механизмы политической жизни выворачиваются, — если официально есть только одна приемлемая для общества платформа — реальная борьба платформ, которую искоренить, конечно, невозможно, так как люди по-разному видят проблемы и способы их решения, превращается в «борьбу за роль», сопровождаясь вакханалией неискренности со стороны политических деятелей, вынужденных ради показного единодушия демонстрировать несуществующее единство взглядов.

Вместе с тем борьба за роль внутри «монологичной» политической системы, т.е. борьба политических деятелей за власть представляется публике как «борьба платформ», раскалывающих единство общества и становится обоснованием репрессий. Так, логика «революционного сюжета» неудержимо ведет общество к террору.

История Конвента 1792-1794 гг. является замечательной иллюстрацией этого процесса. Сентябрь 1792 — апрель 1793 гг. — нагнетание подозрительности ради победного «сплочения масс». Принятие закона о подозрительных. Требования политического единства нации и политического единства Конвента. Но на какой основе? Различие во взглядах было весьма существенным. Чьи взгляды будут приняты в качестве «единственно верных»? Взгляды жирондистов? Или взгляды Марата? Все стороны, однако, согласны в одном — единство необходимо. А это убеждение немедленно превращает «борьбу платформ» в «борьбу за руководящую роль».

Конвент был достаточно аморфен в политическом отношении. Сколько-нибудь прочная политическая структура внутри Конвента отсутствовала, политических партий не было, были политические группировки. В период террора политическая структура Конвента начала приобретать черты однопартийной системы — исключение из Якобинского клуба почти однозначно влекло за собой политическую, а затем и физическую гибель. Аморфность политической жизни Конвента констатировалась многочисленными исследователями, однако, мало внимания уделялось взаимосвязи этой особенности политической жизни Конвента и феномена революционного террора. В условиях сформировавшейся системы политических партий с вполне определенной организационной структурой и политическими программами, даже при наличии реальных расхождений во взглядах было бы очень тяжело организовать несуразные по нагромождению лжи и клеветы процессы, подобные процессам над жирондистами или над группировкой Дантона.

Именно отсутствие институционализации партий позволило приписать федерализм и монархизм жирондистам и контрреволюционную деятельность Дантону. В презумпции «единой воли» народа политическая искренность невозможна — расхождение во взглядах должно скрываться меньшинством и гиперболизироваться большинством. Во Франции в 1793 г. гильотина становится средством поддержания единства, парадоксальным образом всех вынуждая ко лжи — и победителей и побежденных.

Важнейшим уроком анализа «монолитной» политики Конвента состоит в том, что плюрализм политических организаций важен не как гарантия принятия грамотных политических решений (это можно обеспечить и в отсутствие организационного плюрализма, ограничиваясь плюрализмом мнений). Плюрализм политических организаций важен прежде всего как гарантия политической искренности.

Именно здесь кроется объяснение парадокса политической действительности эпохи Конвента — соседство великих революционных деяний и исключительной по своему цинизму лжи. В отсутствие политического плюрализма лицемерие становится нормой политической жизни. Логика форм политической борьбы, стремление борьбу платформ превратить в борьбу за роль, а борьбу за роль — в борьбу платформ и не может осуществляться без принятия лицемерия как политической необходимости. И не случайно таким лицемером выглядел Робеспьер в глазах многих его современников. Не случайно победителем в борьбе за власть в Конвенте оказалось Болото — группировка абсолютно беспринципных политиканов. Фактически это было платой за отказ от политического плюрализма, за нежелание допустить существование организаций, позволяющих единомышленникам отстаивать свои политические убеждения. Какими бы высокими принципами не руководствовались те, кто отвергал политический плюрализм, расплата, определяемая самой природой социальной действительности, всегда одна — болото лжи и лицемерия.

Серьезный вопрос, который возникает при анализе революционных эксцессов — какую роль в предотвращении террора мог бы сыграть принцип разделения властей. Вывод, который можно сделать на основе анализа политической ситуации во Франции в 1793-1794 гг., очень печален — почти никакой.

Многие историки, изучавшие террор, видели его причину в единоличной диктатуре Робеспьера. Мне представляется ошибочной эта точка зрения. Дело в том, что власть Робеспьера не была институциональной. Формально он был лишь одним из членов Комитета общественного спасения. Еще менее его власть была властью харизматического лидера — со своей холодностью и склонностью к бюрократическим процедурам он бесспорно проигрывал яркому харизматику Дантону. Источник силы Робеспьера был совсем иным — в умелом сочетании высокой риторики с абсолютной политической беспринципностью и сделавшей его не только вождем якобинцев, но и вождем «Болота». Когда же Болото отказало ему в политической поддержке, пришел конец его власти.

Разделение властей было политической реальностью в революционной Франции 1793-1794 гг. Исполнительная власть находилась в руках Комитета общественного спасения, законодательная — в руках Конвента. Революционный трибунал существовал как самостоятельное судебное учреждение, он не был придатком Конвента или Комитетов и принимал решения отнюдь не под чьим-то давлением — примером его самостоятельности служит оправдание Марата, осужденного Конвентом. Хотя случаи прямого давления были — это хорошо видно по процессу Дантона.

Трагические результаты деятельности революционного трибунала — это следствие институциональных ошибок, т.е. упрощенных судебных процедур и незащищенности его от влияния общественного мнения. Но прежде всего — это результат отказа от критерия истины в пользу критерия политической необходимости, понимаемой как воплощение «единой воли народа». Что толку в независимости суда, если внутри него истина — не критерий оценки свидетельств, а закон подменен гуттаперчевым истолкованием политических формул?

Опыт истории Великой Французской революции показывает, что разделение властей — для существования правового государства условие необходимое, но недостаточное. Разделение властей в отсутствие политического плюрализма неустойчиво — различные власти даже не будучи совмещенными или подчиненными друг другу приобретают тенденцию действовать согласованно.

Умение связывать групповые интересы и высокие идеалы — вот то искусство, которое вынесло Робеспьера на гребень политического успеха, а это искусство требует изощренной политической техники. Великая Французская революция создала особую политическую культуру, позволяющую решать эту задачу. Эта культура позволяла связывать бесконечно гибкий политический курс, где каждый следующий шаг отрицал предыдущий, и неизменение ценности Революции. Без выработки подобной культуры, чудесным образом превращающей лицемерие в принципиальность, невозможно было и необходимое для осуществления террора манипулирование массовым сознанием.

Политическая риторика.

Важнейшим предметом дискуссий в период Великой Французской революции был вопрос об истинных ценностях Революции. Эти дискуссии были замечательным примером внедрения «демократической мифологии». Все группировки, как бы ни враждовали они между собой, клялись в верности общим демократическим идеалам — Свободе, Равенству, Братству. Тем не менее они, особенно начиная с 10 августа 1792 г., не спешили воплощать эти ценности в реальной политической жизни. Постепенно ценности революции стали связываться с той новой эпохой, с тем Светлым Будущим, которое наступит после ее (революции) победы.

Какие бы группировки ни доминировали в тот или иной момент, политическая жизнь сводилась к борьбе двух позиций. Одной придерживались те, кто находился у власти — «основные ценности Революции воплотятся в жизнь после ее победы, сейчас же главное — бороться с врагами революции». Другая позиция — требования немедленного воплощения революционных идеалов — политических свобод, равенства — как политического, так (иногда) и экономического — это позиция характерна для тех, кто либо рвался к власти, либо ее терял. Такое впечатление, что все революционные годы существует некая ролевая структура, через которую текут и группировки и политические лидеры — и исчезают в небытие.

Находясь у власти, жирондисты требуют преследования подозрительных, ужесточения мер против тех, кто подрывает устои революции. Теряя ее, они становятся защитниками политических свобод. Позднее подобная эволюция происходит и с взглядами Дантона. Именно этим же следует объяснить и неожиданный блок правых и левых термидорианцев в защиту политических свобод, которые, почувствовав угрозу полного уничтожения после принятия Конвентом прериальских законов, перед лицом фактической диктатуры Робеспьера, после победы над Робеспьером немедленно перешли к репрессиям.

Ценности декларировались — но находящиеся у власти не спешили руководствоваться ими в своей политике. Чтобы оправдать это противоречие, использовались изящные риторические находки. Основная идея не была новой — много веков такой тип рассуждений использовался католической церковью и прежде всего инквизицией в борьбе с еретиками. Смысл этого приема в том, что обещаемое в будущем — (или в потусторонней жизни) Царство Справедливости и Добра предполагается достигнуть, руководствуясь совершенно иными ценностями — Послушанием и Долгом. Долгом перед этим самым грядущим состоянием мира, а Послушанием тем, кто знает, как до указанного грядущего добраться. При этом ни Свободы, ни Справедливости, ни Добра по дороге исповедовать не предполагалось. Говоря о будущей Справедливости, деятели революции вводили законы о подозрительных и крайне репрессивные прериальские декреты, позволяющие практически каждого объявить «врагом народа». Воспевая Свободу, ликвидировали печать и преследовали «писак», препятствующих воспитывать народ с помощью благонамеренных сочинений. Ценности подменялись мифологизированными конструкциями, в которых справедливость из юридического принципа превращалась в богиню, требовавшую жертв, приносимых с помощью гильотины.

Риторическое открытие состояло в том, что ценности перестали быть принципами, направляющими человеческие поступки — они стали неотъемлемой частью того светлого будущего, добиваться которого следовало любой ценой, переступая через любой юридический и этический принцип. Результатом подобного «воспитания» явилась полная нравственная деградация политической элиты, возникновение политической культуры «перманентной провокации».

Действия революционеров и «врагов революции» как бы становятся неразличимыми. В интерпретации современников невозможно понять, то ли требующий экономического равенства народ выступает против лавочников, скрывающих хлеб в надежде поднять цены и нажиться, — то ли «враги народа», пользуясь временными трудностями, мутят народ и возбуждают его против революционного правительства. То ли роялисты (а может жирондисты) составляют заговор и убивают Марата, — то ли Робеспьер организует убийство Марата, чтобы убрать конкурента и иметь повод для развязывания террора против своих противников. Политический хаос нарастает и конец предопределен — бонапартистская диктатура недолго смиряет Францию.

Собственно говоря, революция 1789 г. продемонстрировала острую нехватку демократических практик во французском обществе, неспособность старой и новой власти договориться о принципах политической жизни и одновременно создала некий «идеальный тип» развития событий, повторявшихся впоследствии во многих местах — в России, Китае, Испании и т.д.

Мы ясно видим на примере Великой Французской революции, что отказ от институционализации переговоров не только внутри общества в целом, но и внутри политической элиты, ведет к катастрофическим последствиям — террору, а затем к авторитаризму. «Демократический миф» оказывается неспособен создать реальную демократию в обществе. Тем интереснее посмотреть, в каких условиях возможен переход от традиционного авторитарного общества к демократии без издержек «демократического мифа».
Tags: politics
Subscribe

  • восстание в Астрахани в марте 1919 года

    в ходе одного из разговоров вспомнил про эту тему, стал искать ссылки сохраню тут П. Силин. Астраханские расстрелы (из сборника С. В. Волкова…

  • Для библиофилов

    Вчера ссылался на 7 том МСЭ. С этой страницы можно скачать распознанный pdf. Там же можно и посмотреть его постранично (вот 237 страница, на…

  • К вопросу о равенстве полов

    Подробный обзор на тему особенностей службы женщин в израильской армии. Никакой идеологии, чистая прагматика и масса статистики. Автор - военный…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments