Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Category:

Мир "Крестного отца" и либертарианские принципы

Находясь под сильным впечатлением от романо Марио Пьюзо, хочу поделиться некотрыми наблюдениями.

Во избежание ненужных недоразумений сразу скажу, что не рассматриваю этот роман как точное и исчерпывающее описание реальности. Понятно, что это художественный текст, и он имеет с реальностью сложные соотношения. Меня же в данном случае интересует именно описанный в романе мир, его герои, их отношения между собой, их взгляды и представления о жизни.

Наиболее интересен тут старый дон Корлеоне. Он изображен глубоко знающим жизнь, почти мудрым человеком, с последовательной и глубокой жизненной философией. В романе он произносит немало впечатляющих монологов, которые заслуживают подробного разбор с точки зрения риторики, социальной психологии, и даже социальной философии.

Вот один из главных его монологов.
И тогда дон Корлеоне произнес речь, которая запомнилась надолго и заново утвердила его в положении наиболее прозорливого средь них политика, ― исполненная здравого смысла, речь шла прямо от сердца, и речь шла о самом главном. В ней он пустил в оборот выражение, которому суждено было сделаться, на свой лад, не менее знаменитым, чем придуманный Черчиллем «железный занавес», ― правда, оно стало всеобщим достоянием лишь десять лет спустя.

На этот раз впервые он обратился к собравшимся стоя. Невысокий, к тому же и похудевший слегка после своей, как ее предпочитали называть, «болезни», и возраст, пожалуй, стал заметнее ― как-никак шестьдесят лет, ― он тем не менее ни в ком не оставлял сомнений, что в полной мере обрел опять всю свою прежнюю силу, полностью сохраняет присутствие духа и ясность мысли.

― Что же за люди мы с вами, ― сказал он, ― если рассудок для нас ничего не значит? Чем мы тогда лучше диких зверей? Но нет, нам не зря дан разум ― мы способны рассудить сообща, разобраться между собою. Какой мне смысл снова затевать беспорядки, возвращаться к смуте, к насилию? Мой сын погиб, такое уж мне выпало горе, и с этим горем мне жить дальше, ― но для чего мне портить жизнь другим на этой земле, которые ни в чем не виноваты? Вот мое слово ― ручаюсь честью, что я не стану искать отмщения, не стану выведывать правду о делах, содеянных в прошлом. Я удалюсь отсюда с чистым сердцем.

Скажу еще, что нам всегда и во всем надлежит блюсти свой интерес. Здесь собрались люди, которые не желают, чтобы ими помыкали, не желают быть пешками в руках тех, кто сидит наверху. Нам посчастливилось в этой стране. Уже сейчас у многих из нас дети живут лучше, чем мы. У многих сыновья вышли в педагоги, ученые, музыканты, и это счастье для родителей. Внуки, быть может, выйдут и вовсе в большие люди, в новые pezzonovantis. Никому из нас не хотелось бы видеть, что дети идут по нашим стопам, ― такая жизнь чересчур тяжела. Они могут жить как все, их положение и безопасность обеспечены нашим мужеством. Вот у меня есть внуки, и как знать, не станет ли кто-нибудь из детей моих внуков губернатором или даже президентом ― здесь, в Америке, нет невозможного. Надо только шагать в ногу со временем. А время стрельбы и поножовщины прошло. Пора брать умом, изворотливостью, коль скоро мы деловые люди, ― это и прибыльней, и лучше для наших детей и внуков.

Ну, а чем нам с вами заниматься ― о том мы не пойдем спрашивать начальство, этих pezzonovantis, которые норовят за нас решать, как нам распорядиться своей жизнью, которые развязывают войны, оберегая свое добро, а воевать посылают нас. Кто сказал, что мы обязаны подчиняться законам, придуманным ими в защиту своих интересов и в ущерб нашим? И кто они такие, чтобы вмешиваться, когда мы тоже хотим позаботиться о своих интересах? Это наше дело. Sonna cosa nostra, ― сказал дон Корлеоне. ― Наше дело, наши заботы. Мы сами управимся в своем мире, потому что это наш мир, cosa nostra. И мы должны держаться вместе, чтобы оградить его от вмешательства посторонних. А иначе быть бычку на веревочке ― вденут нам в нос кольцо, как вдели его миллионам неаполитанцев и других итальянцев в этой стране.

Во имя этого и отказываюсь я от мести за своего убитого сына ― во имя общего блага. Клянусь вам, что до тех пор, покуда я отвечаю за действия моего семейства, никого из тех, кто здесь находится, без справедливых оснований, без серьезнейшего повода пальцем не тронут. Во имя общего блага я готов поступиться также и своей выгодой. Порукой тому мое слово и моя честь, которым я, как знают многие из вас, никогда не изменял.

Но есть у меня при этом и своекорыстный интерес. На моего младшего сына пало подозрение в убийстве Солоццо и капитана полиции ― он был вынужден бежать. Теперь мне предстоит добиться, чтобы с него сняли это ложное обвинение и он мог спокойно вернуться домой. Это ― моя забота, мне ее и расхлебывать. Либо я должен найти настоящих виновников, либо, возможно, найти для властей бесспорные доказательства того, что он невиновен, ― может быть, свидетели и осведомители еще откажутся от своих ложных показаний. Как бы то ни было, это, повторяю, моя забота, и, полагаю, я с нею справлюсь.

Однако вот что я хотел бы здесь заявить. Я ― человек суеверный, стыдно признаться, но что поделаешь. Так вот. Если вдруг с моим младшим сыном произойдет несчастный случай, если его ненароком подстрелит полицейский офицер, если он повесится в тюремной камере, если объявятся новые свидетели с показаниями против него ― я, по суеверию, припишу это злой воле кого-то из присутствующих. Скажу больше. Если в моего сына ударит молния, я буду винить в этом некоторых из вас. Если самолет его упадет в море, пароход пойдет ко дну, если он схватит смертельную простуду, если на его машину наедет поезд ― я, из чистого суеверия, сочту, что, значит, кто-то из сидящих здесь все еще желает мне зла. Такого рода злую волю, господа, такую несчастную случайность я не прощу никогда. Но в остальном ― клянусь спасением души своих внучат ― я ни при каких обстоятельствах не нарушу мир, заключенный сегодня. Неужели, в конце концов, мы ничем не лучше этих pezzonovantis, загубивших на нашем веку бессчетные миллионы людей?
Читая эти слова, я сразу же подумал - да ведь Корлеоне говорит почти как либертарианец! Он прямо выдвигает ключевые принципы, которые принято считать либиертарианскими:
- апелляция к рассудку, к рациональному построению отношений ("нам не зря дан разум ― мы способны рассудить сообща, разобраться между собою");

- приоритет автономии и частных интересов ("мы сами управимся в своем мире, потому что это наш мир, cosa nostra", "нам всегда и во всем надлежит блюсти свой интерес");

- отказ подчиняться решениям государственных начальников и навязанным ими законам ("норовят за нас решать, как нам распорядиться своей жизнью, которые развязывают войны, оберегая свое добро, а воевать посылают нас. Кто сказал, что мы обязаны подчиняться законам, придуманным ими в защиту своих интересов и в ущерб нашим? И кто они такие, чтобы вмешиваться, когда мы тоже хотим позаботиться о своих интересах?")

- призыв к мирному сотрудничеству, к решению проблем путем договоров;

- отказ от агрессивного насилия ("покуда я отвечаю за действия моего семейства, никого из тех, кто здесь находится, без справедливых оснований, без серьезнейшего повода пальцем не тронут");

- право на самозащиту ("такую несчастную случайность я не прощу никогда")

Есть только одно существенное отличие от классического либертарианства: субъектами этого мира являются не люди, а кланы. Именно кланы владеют собственностью, ведут экономическую деятельность, вступают в переговоры, дают отпор в случае необходимости. Отдельный человек там имеет права, собственность, защиту только в силу того, что он входит в клан. При этом внутри клана отношения совершенно не либертарианские, это жесточайшая авторитарная структура, где культивируется послушание вышестоящим и безусловная пожизненная преданность, где ненадежных выбрасывают без объяснения, а отступников и предателей убивают.

Кроме самого клана, есть те, кто связан с ним какмими-то отношениями - родственными, дружескими, деловыми и т.п. Эти люди ценны именно в силу таких отношений, причем их лояльность тоже довольно жестко контролируется. Вот пример Америго Бонасера, который хоть и был связан с Корлеоне (жена дона была крестной дочери Бонасера), но пытался дистанцироваться от него. Когда у Бонасера возникли проблемы и ему потребовалась помощь, дон демонстративно отказал ему, и согласился помочь лишь при условии "дружбы" (т.е. дон становится покровителем, патроном, а Бонасера - егг клиентом, должником). Вот этот эпизод:
Дон поднялся из-за стола. Его лицо оставалось бесстрастным, но от голоса его стыла кровь.

― Мы с вами знаем друг друга не первый год, ― сказал он, ― однако до сих пор вы никогда не приходили ко мне за помощью или советом. Я что-то не припомню, когда в последний раз вы приглашали меня к себе на чашку кофе, а ведь вашу единственную дочь крестила моя жена. Будем говорить откровенно. Вы пренебрегали моей дружбой. Вы боялись оказаться мне обязанным.

Бонасера глухо сказал:

― Я не хотел навлекать на себя неприятности.

Дон вскинул вверх ладонь.

― Нет, постойте. Помолчите. Америка представлялась вам раем. Вы открыли солидное дело, вы хорошо зарабатывали, вы решили, что этот мир ― тихая обитель, где можно жить-поживать в свое удовольствие. Вы не позаботились о том, чтобы окружить себя надежными друзьями. Да и зачем? Вас охраняла полиция, на страже ваших интересов стоял закон ― какие беды могли грозить вам и вашим присным? И для чего вам нужен был дон Корлеоне? Ну что ж. Мне было больно, но я не привык навязывать свою дружбу тем, кто ее не ценит, ― тем, кто относится ко мне с пренебрежением. ― Дон помолчал и взглянул на похоронщика с вежливой и насмешливой улыбкой. ― И вот теперь вы приходите ко мне и говорите: «Дон Корлеоне, пусть вашими руками свершится правосудие». Причем просите вы меня непочтительно. Вы не предлагаете мне свою дружбу. Вы приходите в мой дом в день свадьбы моей дочери и предлагаете мне совершить убийство, а после прибавляете, ― дон Корлеоне с издевкой передразнил Бонасеру: ― «Я заплачу вам сколько угодно». Нет-нет, я не обижаюсь ― только чем я мог заслужить у вас подобное неуважение к себе?

Из глубины души, истерзанной мукой и страхом, у похоронщика вырвался вопль:

― Америка приютила и обогрела меня. Я хотел быть образцовым гражданином. Хотел, чтобы мое дитя стало дочерью Америки.

Дон дважды одобрительно хлопнул в ладони.

― Прекрасные речи. Великолепно. Раз так, вам не на что жаловаться. Судья вынес свой приговор. Америка сказала свое слово. Навещайте свою дочку в больнице, носите ей цветы и сладости. Они порадуют ее. И сами утешьтесь. В конце концов, беда не так уж велика, ребята молодые, горячие, один к тому же ― сынок видного политика. Да, милый Америго, вы всегда были честным человеком. И хотя вы пренебрегли моей дружбой, я должен признать, что на слово Америго Бонасеры можно положиться со спокойной совестью. А потому дайте мне слово, что вы выкинете из головы эти бредни. Это совсем не по-американски. Простите. Забудьте. Мало ли в жизни неудач.

Во всем этом звучала такая злая, ядовитая насмешка ― в голосе дона слышалось столько сдержанного гнева, что от незадачливого похоронщика остался лишь сгусток студенистого страха, однако заговорил он и на этот раз храбро:

― Я прошу, чтобы свершилось правосудие.

Дон Корлеоне отрывисто сказал:

― Правосудие уже свершилось на суде.

Бонасера упрямо затряс головой:

― Нет. На суде свершилось правосудие для тех мальчишек. Для меня ― нет.

Дон склонил голову, показывая, что сумел оценить всю тонкость такого разграничения.

― В чем же состоит правосудие для вас? ― спросил он.

― Око за око, ― сказал Бонасера.

― Вы просите большего, ― сказал дон. ― Ведь ваша дочь осталась жива.

Бонасера с неохотой сказал:

― Пусть они испытают те же страдания, какие доставили ей.

Дон выжидал, что он скажет дальше. Бонасера собрал последние остатки мужества и договорил:

― Сколько мне заплатить вам за это?

То был крик отчаяния.

Дон Корлеоне повернулся спиной к просителю. Это означало, что разговор окончен. Бонасера не шелохнулся.
Тогда со вздохом, как человек, неспособный по доброте сердечной держать зло на друга, когда тот ступил на ложный путь, дон обернулся к похоронщику, который в эту минуту мог бы помериться бледностью с любым из своих покойников. Теперь дон Корлеоне заговорил терпеливо, ласково.

― Отчего вы страшитесь искать покровительства прежде всего у меня? ― сказал он. ― Вы обращаетесь в суд и ждете месяцами. Вы тратитесь на адвокатов, которые отлично знают, что вас так или иначе оставят в дураках. Считаетесь с приговором судьи, а этот судья продажен, как последняя девка с панели. Дело прошлое, но в те годы, когда вам нужны были деньги, вы шли в банк, где с вас драли убийственные проценты, ― вы, как нищий, стояли с протянутой рукой, покуда кто-то вынюхивал, в состоянии ли вы будете вернуть деньги, пока другие совали нос к вам в тарелку, подглядывали за вами в замочную скважину.

Дон на мгновение замолчал, и в его голосе прибавилось строгости:

― Между тем, если бы вы пришли ко мне, я протянул бы вам свой кошелек. Если бы обратились ко мне за правосудием, то обидчики вашей дочери, эти подонки, уже сегодня заливались бы горькими слезами. Если бы, волею злого случая, вы ― достойный человек ― нажили себе недругов, они бы стали и мне врагами, и тогда, ― дон поднял руку, указуя перстом на Бонасеру, ― тогда, вы уж поверьте, они бы вас боялись.

Бонасера поник головой и сдавленно прошептал:

― Будьте мне другом. Я принимаю ваши условия.

Дон Корлеоне положил ему руку на плечо.

― Хорошо, ― сказал он. ― Пусть свершится правосудие. Быть может, настанет день ― хоть я и не говорю, что такой день непременно настанет, ― когда я призову вас сослужить мне за это службу. А пока примите этот акт правосудия как дар от моей жены, крестной матери вашей дочки.

Ну а люди, не входящие в клан, не оказывающие ему услуг и не пользующиеся его покровительством, и вовсе не имеют в этом мире никаких прав. Они рассматриваются почти как дичь, живущая во владениях клана. Отношение к ним иллюстрируют слова дона Детройта на совещании Пяти Семейств:
У себя в городе я постараюсь главным образом сбывать товар цветному населению, черным. Это самые лучшие клиенты, с ними меньше неприятностей, да и потом они же все равно животные. Черному все трын-трава ― жена, семья, он и себя-то не уважает. Вот и пусть травит себе душу дурманом...
и отношение к ним остальных донов:
Ну, а слова насчет цветных и вовсе пропустили мимо ушей. Негры здесь никого не волновали и совершенно не шли в расчет. Если они позволили обществу стереть себя в порошок, значит, они ничего не стоят, и то, что дон Детройта вообще упомянул о них, лишь доказывало, что он имеет свойство вечно отклоняться от сути дела.
Tags: literature, sociology
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments