Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Любопытная статья про белорусскую языковую ситуацию

Нина Мечковская. Почему в постсоветской Беларуси все меньше говорят на белорусском языке?
(via f_f), у него же обсуждение

Я в Белоруссии бываю часто, а жена там выросла, учила белорусский в школе, хорошо его знает. Мне и сам этот язык любопытен, и интересна языковая ситуация. Поэтому статья меня заинтересовала.

Сразу скажу, что я довольно мало знаю про историю Белорусси и белорусского языка (и особено - старобелорусского, западнорусского). Но даже того, что знаю, хватает, чтобы увидеть в статье явные искажения и несообразности. Но про идеологические деформации - отдельный разговор, а в первую очередь интересны те реалии, которые автор описывает.

Далее некоторые выдержки.

вначале -красноречивая статистика по владению белорусским языком и его употреблению

Группы населения
% группы (по годам переписей)
1926
1959
1970
1979
1989
1999
2009

Этнические белорусы в населении БССР / Беларуси

80,22
81,1
81,0
79,4
77,9
81,2
83,7

Белорусы, которые назвали белорусский родным языком

71,8
84,2
90,15
83,50
80,22
85,6
60,8


Этнические и социальные группы населения Беларуси
Удельный вес этнической или социальной группы (в % ко всему населению)

Белорусский язык назвали (в % к численности своей этнической или социальной группы)

родным
Языком повседневного домашнего общения
Годы переписей
1999
2009
1999
2009
1999
2009
Белорусы
81,2
83,7
85,6
60,8
41,3
30
Русские
11,4
8,3
9,0
2,8
4,3
2,1
Поляки
3,9
3,1
67,0
58,1
57,6
40,9
Украинцы
2,4
1,7
14,3
7,9
10,2
6,1
Жители городов
69
74
66,9
44,1
19,8
11,3
Сельские жители
31
26
89,2
79,7
74,7
58,7
Все население
10,04 млн. (100%)
9,50 млн. (100%)
73,7
53,22
36,7
23,4


Живущие в белорусских городах видят, а приезжие быстро замечают, что все вокруг говорят по-русски; что белорусский можно услышать или в метро и электричках, или в среде гуманитариев и, как правило, «по работе» – в общении между преподавателями и студентами белорусской истории и филологии, части журналистов и писателей, части оппозиционных политиков. Белорусы составляют почти 84% населения (это в 10 раз больше, чем русских), в стране нет конфликтов на этнической почве, при этом употребление белорусского языка день ото дня сокращается.


Автор задает вопрос:
Чего недостает белорусам, чтобы заговорить по-белорусски?
...
По всему периметру Российской империи жили много народов, но их титульные письменные языки остались в достаточной мере сохранны, и только в Беларуси и Украине русификация достигла критического уровня и даже перешла его. Почему? Причины две, и обе связаны с ближайшим родством языков. Во-первых, нигде в империи, кроме Беларуси и Украины, этническая речь не ассимилировалась так «естественно», «народно», «снизу» – в результате постепенной «капиллярной» инфильтрации русского языка, которая исподволь превращала народную речь в суржик и трасянку. Во-вторых, дело в национально-языковой политике царизма. Близкое родство языков служило основанием видеть в белорусском и украинском не самостоятельные языки, а диалекты русского, то есть феномен этнографический и уходящий, а главное – «не польский» («польской» интриги царизм опасался более всего). Это открывало дорогу русским школам – вместо национальных. Даже свободы, завоеванные революцией 1905–1907 годов, не сняли запретов на преподавание белорусского и украинского языков в школах; в Беларуси и «подроссийской» Украине появление школ, где преподавание велось на национальных языках, стало возможным только в 1915–1916 годах, и то лишь на оккупированных немцами землях.
...
В отличие от переходных белорусско-русских (или украинско-русских) диалектов, в трасянке, как и в суржике, нет единой «пропорции» в соединении собственных и русских черт. Мера русифицированности речи бывает очень разной. Поэтому трасянка не могла бы развиться в «новый» язык всех белорусов.


Автор указывает исторические причины таокго бедственного положения:
В белорусских землях империи власть искореняла даже потенциальные «точки роста» национального движения. Империя нанесла экономике, образованию, культуре белорусов ущерб, сопоставимый с тем, который терпит побежденная в войне, аннексированная и наказанная сторона.

Справедливость этого тезиса станет очевидной, если сравнить политику царизма в Украине и Беларуси. В глазах царизма, Украина – это союзник России в войнах против Польши, в то время как белорусы со времен Великого княжества Литовского чаще выступали в союзе с Польшей (или с польским национальным движением) против России. Хотя в политике царизма и в Украине, и в Беларуси определяющей линией была русификация, однако в ее методах наблюдались различия. Если в Беларуси империю беспокоил не белорусский, а «польский вопрос», то в Украине шло в первую очередь насаждение русских культурно-образовательных институций, и только во вторую очередь – репрессии против национального движения (в котором, впрочем, царизм также усматривал «католическую интригу» и «польский сепаратизм»). Поэтому если в Украине ХIХ века правительство открывало университеты и лицеи, то в Беларуси высшие и привилегированные школы закрывались, число гимназий ограничивалось, библиотеки и архивы вывозились – как культурные ценности из завоеванных земель.
...
Так белорусы в начале XX века оказались народом без белорусскоязычной интеллигенции и чиновничества, без национальной школы, хотя бы начальной; без своего языка за пределами крестьянской хаты. Сам этноним «белорусский» становился социальной характеристикой, означая «крестьянский», «кустарный», «бедный», «простой». Самостоятельность, «белорусскость» значимых культурных событий, включая судьбы людей, игнорировалась. Все, что поднималось над уровнем бесписьменного крестьянского быта – церковь, школа, канцелярия, – автоматически становилось либо «русским», либо «польским».

Важное следствие отсутствия университетов в дореволюционной Беларуси – недостаточная социально-культурная весомость белорусской национальной элиты (в сравнении с украинской). Это обусловило цепь последующих различий между украинской и белорусской культурами и национальными движениями: ко времени провозглашения независимых Украинской и Белорусской Народных Республик (1917–1918) белорусская учено-литературная традиция оказалась менее представительной, чем украинская; БНР продержалась меньше, чем УНР, и меньше успела сделать для укрепления своего суверенитета. Потом это сказалось в различиях судеб белорусской и украинской эмиграции; в разной основательности культурно-образовательной работы в межвоенные годы; в 1960–1980-х годах – в отсутствии в БССР диссидентства. В Украине, в отличие от Беларуси, было правозащитное движение, хельсинкские группы, самиздат, политзаключенные (националисты и правозащитники), движение за автокефальную украинскую православную церковь.


Советская белорусизация 1920-х годов
Белорусизация была слагаемым ранней большевистской идеологии и политики коренизации национальных окраин (привлечения их коренного населения к государственному и культурному строительству), а кроме того – дипломатическим козырем СССР/БССР в условиях активности белорусской эмиграции и разделенности белорусских земель между СССР и Польшей. Советская Белоруссия позиционировала себя в качестве государства «всех белорусов» – центра национального строительства и грядущего расцвета народа. Белорусизация 1920-х годов далеко ушла от клубной камерности довоенного возрождения; это была последовательная государственная политика – с материальным обеспечением (в той скудной мере, в какой это было возможно после шести лет войны и разрухи), с некоторой юридической поддержкой (белорусский язык имел статус первого из четырех государственных языков БССР).

Белорусский язык пришел в общеобразовательные школы, стал преобладать в книгоиздании и периодике; росло число людей, считавших белорусский своим родным языком. Разумеется, неполных 10 лет для лингвистической кампании, которая должна была затронуть каждую семью в девятимиллионной стране, – это слишком малый срок для того, чтобы белорусизация стала необратимой, однако положительная динамика налицо. Благодаря белорусизации 1920-х были созданы условия для сохранения белорусского языка в образовании и культуре в последующие десятилетия.

Вместе с тем белорусизация развертывалась с большим трудом. Она не встречала поддержки у большинства населения – у крестьян, которые не хотели отдавать детей в белорусские школы, потому что вполне осознавали социальное распределение языков: «русскоязычный город и белорусскоязычная деревня»[2]. В более широкой временнoй перспективе приходится констатировать, что в предвоенной Беларуси белорусский язык не успел стать основным средством коммуникации в сферах власти, высшей школы и культуры; в городах, как и до революции, преобладали трасянка и русский язык.


После конца СССР
Однако, чтобы заговорить на белорусском, добиться, чтобы он стал основным языком хотя бы в официальной и публичной жизни страны, нужны немалые личные усилия множества людей, решивших выучить язык. Для большинства людей, в том числе этнических белорусов и поборников независимости, «в теории» стоявших за возрождение белорусского, труд практического овладения языком оказался непосильным. Белорусский не становился служебным языком в большинстве учреждений, на него не переходили суды и милиция, торговля и банки. Что касается решающей для укрепления языка сферы – образования, особенно среднего, – то доля белорусскоязычных школ и классов возрастала. Однако белорусизация школы носила поспешный и формальный характер, без надлежащей языковой переподготовки учителей, без должного обеспечения белорусскими учебниками по предметам. Основная тяжесть белорусизации легла на плечи тех школьников, которые, выйдя из русскоязычных семей (белорусов, русских, украинцев, поляков, евреев), оказались в белорусских классах (именно оказались, потому что в большинстве случаев выбора не было). Никто не знает, что реально происходило на уроках в школах, которые в середине учебного года, без согласия, а иногда даже без предупреждения учеников и родителей, вдруг объявлялись белорусскими.

Языки белорусского Интернета
Годы активной белорусизации увеличили присутствие белорусского языка в продукции белорусского книгоиздания, белорусских вещательных и печатных СМИ, однако ни преобладания белорусскоязычных изданий, ни хотя бы паритета в использовании белорусского и русского языков не было. В продукции издательств Беларуси в 1999–2009 годах книг на русском языке (названий) выпускалось в среднем в 10 раз больше, чем на белорусском, при этом книги на русском печатаются, как правило, значительно бóльшими тиражами. Если же говорить не о производстве информации в Беларуси, а о белорусском информационном рынке, то в Беларуси, как и во всем мире, удельный вес импортируемого контента устойчиво растет. За период с 1994-го по 2007 год на книжном рынке Беларуси импорт книг из России вырос с 80% до 90%. В белорусском сегменте Интернета (ByNet – Байнет) доля импорта еще выше. По оценкам Юрия Зиссера, создателя крупнейшего в Беларуси портала Tut.by, информация, генерируемая во всем Байнете, составляет 6%; остальные 94% – это контент, создаваемый в России или на Западе. На вопрос журналиста, в какой мере Байнет использует белорусский язык, Зиссер ответил применительно к своему порталу (который составляет половину трафика Байнета): «На Tut.by белорусским интерфейсом пользуется полтора процента посетителей – примерно так же, как и в жизни».


Интереснейшее явление: коммуникация по-белорусски как политическая демонстрация и как эстетическое творчество
Современный литературный белорусский язык используется, во-первых, в тех сферах образования и культуры, где владение белорусским является частью профессии; во-вторых, в рамках национального движения, которое после 1995 года сузилось и радикализировалось. Активная защита белорусского стала восприниматься как оппозиционная деятельность. В городах молодые люди изучают белорусский из патриотических или профессиональных побуждений. Овладение языком, в особенности «тарашкевицей» (норма, принятая до орфографической реформы 1933 года и возрождаемая национальной оппозицией), происходит все более искусственно: язык усваивают не от матери и даже не на школьных уроках белорусского, а путем самостоятельного изучения. На тарашкевице не так легко говорить свободно и «чисто» (без русизмов). В результате литературный язык становится все более книжным и элитарным. Однако для части молодых приверженцев белорусского (в основном студентов) его привлекательность ровно в этом и состоит.

В целом на рубеже ХХ–ХХІ веков в жизни литературного белорусского языка первенствует не естественная коммуникация, но его профессиональное, символическое и идеологическое употребление. В городах устная речь на белорусском – вне митинга или профессии – неожиданна и экзотична. Иногда (это зависит от поведенческих стилей говорящих) белорусская речь молодежной компании (допустим, на улице или в кафе) воспринимается как вызов, эпатаж или легкая агрессия. Приверженцы белорусского, демонстративно разговаривая по-белорусски, нередко используют такое общение как акт защиты и пропаганды языка. Для некоторых из них письмо по-белорусски стало процессом, близким к литературному творчеству, а устная речь – к перформансу[7]. В идеологии Второго возрождения, в отличие от «нашаніўскага», преувеличивают этноконсолидирующую значимость языка, видя в языке не средство общения, но главный символ национального достоинства и условие суверенитета. В политике публичный выбор белорусского языка вполне определенно политически маркирован: это опознавательный знак национальной оппозиции.


Белорусская «весна запоздалая»: национально-государственная модель самоутверждения
Итак, можно сделать некоторые выводы. Представляется, что советские белорусы не добивались суверенитета; после распада СССР он был для них ненужным даром и пугающей ответственностью. Однако, «обреченные на суверенитет» (Сократ Янович), они стали строить собственный дом, вначале – как бы вынужденно, но постепенно войдя во вкус. Время, сама жизнь в отдельном государстве работают на суверенитет: свои, отдельные от российских, законы; свои праздники, все более не совпадающие с красными датами в России; свои границы, деньги, штрих-код, пластиковые карты… Своя армия – без службы в чужих горячих точках и, говорят, уже без дедовщины. Все реже в Беларуси слова «мы», «наши» означают, как раньше, «мы вместе с Россией»; все чаще – «мы сами», «мы отдельно от России», «мы в отличие от России».

Однако крепнущий суверенитет Беларуси не приводит к расширению коммуникации на белорусском языке. Национальное возрождение белорусов запоздало. Если у южных и западных славян их возрождение и создание государств (иногда в составе конфедераций) происходило в ХIХ и начале ХХ века, и поэтому основные задачи национального возрождения были решены после Первой мировой войны, то у белорусов и украинцев сложилось иначе. Время славянской «весны народов» – активного национального самоутверждения – застало белорусов и украинцев в тисках имперской русификации. В ХIХ веке возможности для возрождения белорусского языка были заморожены царизмом, время ушло; сталинская русификация поставила «точку невозврата» в возрождении языка. Спустя два столетия после «весны народов» религиозно-почвенническое отношение к языку стало анахронизмом; к тому же в городах для большинства приверженцев белорусского языка он не является ни материнским, ни школьным, ни основным языком повседневной жизни. Белорусы находятся в «постэтнической» стадии развития сообществ, когда «национальность» перерастает в «гражданство» и скрепляется не языком и не этничностью, но общей организацией жизни на своей земле, в своем государстве. Понятно, что в условиях глобализации политический и экономический суверенитет любого государства ограничен, однако есть и четкие признаки его суверенности. Что касается культурного суверенитета независимой страны, то вопрос о степени самобытности и привлекательности белорусского контента, необходимых для национальной устойчивости и гордости за свою страну, остается открытым.

-------
Некоторые мои комментарии.

Еще раз повторю - я почти совсем не знаю историю белорусской культуры и белорусского языка. Но из того, что мне известно по истории России, Украины и СССР, могу попытаться оценить написанное Мечковской.

Насколько я понимаю, не слишком корректно делать вид, что нынешний белорусский язык - прямое и естесвенное продолжение западнорусского, и что лишь царское правительство лишило белорусов из родного языка и их национальной интеллигенции. Даже из того, что рассказывает автор, становится понятно, что белорусский язык - это проект. Проект создания литературного языка на основе устных говоров и старописьменнных форм. И проект этот предполагал достаточно сильное изменение языка по сравнению с тем, что реально использовался в сельской местности. Детали, которые приводит Мечковская (в частности, стихийное сближение народной речи с русским языком и «рукотворное» отдаление от русской и польской лексики), довольно ясно об этом свидетельствуют.

Этот проект мог бы быть успешным, если бы были к тому условия. Но их не сложилось, не было даже тех условий, что позволили стать относительно успешным аналогичному украинскому проекту. А само по себе - нет, не складывается. Не вырастает единый литературный язык из народных говоров, тем более, когда рядом - и в территориальном, и в социальном пространстве - функционирует общерусский литературный язык (напомню, что он был создан не только из великорусских говоров, но и из малороссийских, и западнорусских).

И дело тут не в запретах. Ведь если даже советское государство не смогло за 10 лет насадить этот язык (по замыслу автора -родной язык белорусов, который им запрещало изучать развивать жестокое царское правительство), то что же могло помочь населению заговорить на этом языке и действительно превратить его в основной язык общения? Разве что более длительный период еще более жесткого принуждения.

И 1,5% использующих белорусский интерфейс сайта Tut.by тоже о многом говорят.

Нужно сказать, что я испытываю по этому поводу противоречивые чувства. Я могу попытаться понять боль белорусских патриотов, их тоску по несбывшемуся, их любовь к тому родному, что на глазах уходит. Ведь и я испытываю боль оттого, что мой родной русский загрязняется, портится, местами оттесняется дикой смесью жаргонов и пиджинов.

Хотя я лишь умом понимаю, как трудно было культурным людям потерять традиционную русскую орфографию - сам-то я не готов даже и читать на ней, не то чтобы самому писать.

С другой стороны, во мне говорят чувтва русского националиста, который был бы рад видеть единую общерусскую нацию там, где сейчас - осколки разбитого вдребезги. И от этого во мне тоже - боль и тоска по несбывшемуся.

Ну а если смотреть в туман будущего... Нет, лучше пока не вглядываться.
Tags: history, language
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments