Александр Бугаев (a_bugaev) wrote,
Александр Бугаев
a_bugaev

Categories:

Иван Крастев в МПШИ

Фрагменты из выступления болгарского политолога Ивана Крастева в Московской Школе Политических Исследований 31 января 2012 года. Расшифровка любезно предоставлена Александром Шмелёвым, я внес некоторые сокращения.

Я начну с двух очень простых вопросов, которые для меня всегда являлись большим парадоксом, как для человека, который следит за Россией, а здесь не живет и не все понимает. И первый парадокс состоит в том, что выборы очень важны для России. Я никогда не верил, что путинская Россия – это просто Советский Союз в мягких обложках. Для Советского Союза выборы не были важны, никто не будет писать историю Советского Союза, анализируя результаты советских выборов. И никто не может анализировать историю путинской России, если ты не идешь по выборам. Все это другое. Как-то можно рассказать, но не такое уж важное. А почему тогда первый парадокс в этом? Как стало возможно, что люди, на самом деле, обиделись и пошли на улицу в результате того, что были нечестные манипулированные выборы, когда люди все время знали, что выборы нечестные и манипулированные, и власть сделала все, чтобы люди это знали? Это не то, что власть хотела, чтобы люди этого не знали. Власть все время говорила: «Мы манипулируем выборами».

И второй вопрос был следующим: а почему власти было нужно манипулировать выборами, ведь если бы выборы были, наверное, честными и свободными, был бы такой консенсус, что Владимир Путин выиграл бы их? Для меня это два вопроса. Если можно на это ответить, что это за парадокс, может быть, мы будем знать о том, что происходил в России, больше, чем знали в результате этого. Так что мой первый пункт в том, что как невозможно понять режим Сталина, если ты не понимаешь политическую логику московских процессов 30-х, так нельзя понять путинский режим, если ты не понимаешь логику манипулированных выборов, которые были сделаны так, чтобы все знали, что они манипулированные. И первый вопрос, почему они так важны?

Я думаю, что они так важны потому, что в противоположность тому, что все думали и говорили, выборы были не в центре демократической легитимности режима, а в центре авторитарной легитимности режима. Манипулированные выборы имели самой главной задачей показать, что власть контролирует все. Они не строили выборы на том, чтобы убедить американцев, что это демократические выборы, а показывали своей собственной публике, что все находится под контролем. И с этой точки зрения, самое главное для манипулированных выборов – что никто их не опротестовывал. Очень интересная, я думаю, ситуация, в которой, с одной стороны, люди знали, что если бы выборы были свободные и честные, наверное, Путин бы выиграл, и так думали тоже люди, которым Путин не нравился; а с другой стороны, он говорил: «Мы и так сильная и настоящая власть, даже когда мы манипулируем выборами, никто не будет против этого ничего делать».

Я думаю, что эта авторитарная легитимность власти очень важна, потому что, с моей точки зрения, самая большая проблема в анализе России, которая появляется вне России: все думают, что создать эффективную авторитарную власть легко. Все говорят: «Знаете, демократия очень трудная вещь. А авторитаризм захотел – и создал». Но на самом деле, создать эффективную авторитарную власть так же трудно, как и создать эффективную демократическую власть. И с этой точки зрения то, что власть делала – это было созданием ощущения эффективного авторитаризма, зная, что у них нет ресурсов на это. С моей точки зрения самое главное в том, что власть успевала абсолютным контролем на выборах прикрыть свою основную тайну. И самая главная тайна, основной секрет власти в том, что она – слабая власть. Слабая власть, которая знает о своей слабости. Слабая власть, которая успела за последние десять лет не то, чтобы стать сильной, но сделать так, чтобы ее слабость не замечалась.

Конечно, не только проблемой легитимности были важны выборы. Выборы были тоже основным инструментом контроля губернаторов и региональных властей, потому что когда ты создаешь вертикаль, я думаю, что в этом отношении выборы играли ту самую роль, которую военные учения играют для военных во время, когда нет войны. Там идешь, есть красные и синие, синие всегда побеждают, но ты видишь, какой офицер успел своих людей организовать, и кто не успел. В Китае это делали по-другому, там это идет через все эти протесты, но это был единственный способ, чтобы узнать, что творится на уровне региона. Между прочим, после этого я скажу, поэтому невозможно организовать честные выборы сегодня. Даже если бы Путин захотел, губернаторы не выполнят приказ, потому что для них это настоящие выборы. То, что случилось в результате этого, президентских выборов – это выборы губернаторов. Может быть, мы знаем, кто будет следующий президент, но если будут выборы честные, новые губернаторы, наверное, потеряют свои места. И с этой точки зрения для них это не вариант. Даже если центральная власть решила это, они просто не пойдут на это, не могут это сделать.

Третье, что для меня было идеологически очень важно в этих срежиссированных выборах, что это был спектакль безальтернативности. Власть все время показывала: да, мы – то же самое, но и они – то же самое, оппозиция. За все эти годы одни и те же люди шли, и что было? Это я, а это – он. Все время Зюганов, Жириновский. Проблема тут даже, может быть… Путин говорил: «Я вам не нравлюсь. Ну, а другие, в каком смысле они являются альтернативой?» Я думаю, что это очень важно, потому что если что-то как-то рухнуло, для меня это конец безальтернативности. То, что случилось – и я думаю, что это очень важно – в результате того, что сделала оппозиция, результат безальтернативности оказался в том, что любой является лучшей альтернативой, чем Путин.

И последнее, что, я думаю, тоже довольно важно, выборы позволяли власти менять лозунги, менять людей, потому что все-таки они управляют потребителями, и потребители хотят чего-то нового. Если ты не будешь менять власть, все-таки упаковку менять надо. Могут быть новые слова, новые лозунги.

Второй вопрос для меня: если это так, то почему в этот раз это не сработало? Я не буду говорить про экономическую подоплеку, я думаю, что важны экономические причины для этого, но просто довольно времени займет. Но я думаю, что тут уже был эстетический провал. Потому что легитимность власти все-таки, потому что была безальтернативность. Эстетика важна. Есть очень известная польская поэма 80-х «Сила вкуса». И то, что случилось 24 сентября – это была театральная неудача. Это даже не содержание того, что, наверное, люди ожидали. Это был очень плохой спектакль. Может быть, потому что в этот раз режиссера не было, были только актеры, это был актерский театр. Они, наверное, режиссеру не позволили участвовать. В результате этого слова не получились. Оказалось, что российская власть – это бессюжетная проза. Бессюжетную прозу очень трудно людям продавать. Для авангарда, наверное, это хорошо, но людям надо знать, почему там что-то происходит или не происходит. Я думаю, что этот шок 24-го, который был эстетическим в своем смысле, наверное, во многом объясняет, что случилось после этого.

Но была вторая причина, и вторая причина – намного легче опротестовать парламентские выборы, чем президентские. В глубинке намного легче голосовать против «Единой России», чем против Путина, это не так уж радикально выглядит. И второе, некоторые люди, которые намного лучше знают, что происходит, они говорили, что стало так дорого покупать места выборные, что в результате, когда «Единая Россия» оказалась с «Народным фронтом», люди, которые очень много заплатили за это, просто оказались вне этого. И это было настоящей внутриэлитной проблемой, потому что как-то аукцион отменили. Я думаю, в результате этого получилась та ситуация, которую мы описываем.


Последняя часть моей презентации – какие проблемы я вижу для власти, какие проблемы я вижу для оппозиции. Для власти, по-моему, самая большая проблема начинается в том, что даже если они захотели честные выборы, которые дали им легитимность, это невозможно, потому что губернаторы это не могут позволить себе. Даже если Путин захотел, даже если все они захотели, как ты можешь говорить губернатору: «Дай, давай увидим, как они будут голосовать», если у тебя будет 25 или 30%, и в этот раз – лично на Путина, это не на «Единую Россию».

Второе, что для меня тоже выглядит очень важным, это была проблема с веб-камерой. Я думаю, что веб-камеры – изумительно интеллигентная идея, потому что веб-камеры в Москве – это народ смотрит на власть. Но если ты живешь где-то, наверное, в провинции, это власть смотрит на народ. Но проблема в том, что надо их поставить. Если бы это была советская власть, они, наверное, успели бы веб-камеры поставить. А я не уверен, что поставят.

И следующий результат, результат, как я сказал безальтернативности – они успели создать оппозицию, которая теперь единая. И, на самом деле, то, что случилось, это ситуация 1996 года наоборот. В 1996 году никто не знал, есть ли у Ельцина большинство в России, но все знали, что было большинство в Москве. А теперь, наверное, люди думают, что у Путина есть большинство в России, но нет большинства в Москве. Я это говорю потому, что для меня второй критерий легитимности выборов: если б выборы были честные в Москве, успел бы Путин выиграть большинство? Потому что проблема Москвы теперь является абсолютно отдельной проблемой. Если даже он успеет победить везде, если окажется, что у него нет большинства в Москве, это уже ситуация кризиса легитимности существует.

И третье, о чем я думаю, что в результате этой ситуации для власти существует проблема, что логика политической стабильности и логика экономической стабильности пошли в разные стороны. Теперь чтобы выиграть Путину нужно обещать какие-то вещи тем людям, которым если дать то, что он обещает, экономическая стабильность уже будет невозможна. Так что если он выиграет в марте, у него будет проблема в июле. И я думаю, что с этой точки зрения это тоже ситуация довольно простая.

И не последнее, как я думаю, что он разрушил те два очень важных института, которые сумел построить. Первой была президентская институция, потому что в 2008 году у него было очень сильное послание. Он говорил: «Россия – не Центральная Азия, я не пойду на третий срок. Президентская институция важная не потому, что я там, а потому, что это президентская институция». Все это как-то рухнуло. И второе – «Единая Россия». Все эти годы они делали партию. Делали партию, а после этого как-то уничтожили. В результате этого появляется власть, у которой только один институт существует как легитимный – это институт дружбы между людьми, которые вокруг власти. Это как кооператив, не как институт. Я думаю, что это большая проблема, потому что все-таки стабильность вне институции надо удерживать каждую минуту. А они как-то уничтожили инфраструктуру, которую сами создали.

Но я думаю, что эта последняя для оппозиции проблема тоже немалая. И начинают с того, что очень легко говорить, против чего ты, и говорить, что есть проблема с безальтернативностью. Но если у оппозиции будет необходимость сформулировать эту альтернативу, это будет нелегко, потому что та самая сила, что разные люди вместе на улице, когда они против, была бы проблемой, когда у них было бы написано то, что сказали, почему они это делают.

Второе, и я думаю, что это интересно, что помогло оппозиции в декабре, наверное, будет проблемой после марта из-за социальных сетей. У людей, которые всегда знали, что они меньшинство, появилось чувство, что они большинство. Ты сидишь в социальной сети и видишь, как все люди, с которыми ты разговариваешь, как и ты думают, что то, что происходит – неправда.

Я думаю, что это один из эффектов социальных сетей, это был очень важный двигатель, потому что у тебя есть легитимность: не только что ты просто недоволен, но у тебя есть ощущение, что весь народ недоволен. Но я не уверен, что существует действительно антипутинское большинство в России, как я не уверен, что существует пропутинское большинство в Москве. И это будет проблема. Это проблема, сидя только в своей социальной группе.

История, которую я хочу рассказать, потому что для меня это история какого-то нового политического пространства не только в России. В Болгарии появилось очень радикальная экстремистская партия несколько лет назад. Они взяли 7-8% в парламенте. И за десять дней до выборов супруга моя ехала в такси, и таксист начал говорить: «Я буду голосовать за эту партию». Она смотрит на него и говорит: «Вы знаете, вы первый в человек в жизни, которого я видела, который будет голосовать за эту партию». Он посмотрел на нее и говорит: «А знаете, вы – первый человек за последние десять дней, которого я видел, который не будет за нее голосовать». И это случилось. А то общее пространство, которое мы как-то приняли, что существует, оно не существует. И в результате этого каждый будет реагировать с идеей, что он знает, что он – большинство. Я думаю, что эта ситуация отлична от той, которая была, когда все эти люди появлялись по телевидению. Это отлично от 80-х.

И последнее, на самом деле, что я вижу проблемой оппозиции. Это проблема в том, что в результате этого они – в свой круг, он – в свой круг. В ситуации кризиса власть будет делать то, что работало в предыдущий раз. Я думаю, что каждый так рассуждает. Когда ты не знаешь, что делать, ты делаешь то, что принесло тебе успех в прошлый раз. Я думаю, что, скажем, антиамериканскую кампанию, которая идет, они делают не потому что… между прочем, проблема, что Америка вовсе не интересуется, что происходит здесь теперь. А проблема в том, что в прошлый раз это сработало, в 2005 году это было настоящим. Но это совсем по Марксу, это теперь фарс, потому что Советский Союз мог себе позволить сильные антиамериканские кампании, потому что их дети не жили на Западе, их деньги не были на Западе, это было закрытое общество. А теперь, если у Людмилы Алексеевны есть американский паспорт, у некоторых людей вокруг Путина тоже есть иностранные паспорта, и когда ты это делаешь, идет проблема делигитимации своей собственной страны. Я думаю, что в результате этого… я думаю, что самое интересное, чтобы люди увидели ситуацию по-другому. Оппозиция не может делать то, что делала в 90-х, чтобы успеть, и власть не может делать, что делала в нулевых, чтобы успеть. А как будет выглядеть новая ситуация, я думаю, что уже за вами.


Из ответов Крастева в дискуссии
На самом деле, это не было риторической формой, когда я сказал, что я знаю, что вы знаете. Это настоящая правда. С этой точки зрения я не хотел, чтобы люди просто мне задавали вопросы. А то, что я сказал, что это, между прочим, настоящая проблема, потому что то, что появляется теперь… Если у Путина не было нарратива в декабре, теперь может быть появится нарратив. И появится в результате этого, потому что до этого не было ясно, с чем ему бороться. Уже не борются с чеченскими террористами, потому что они проголосовали за «Единую Россию». С олигархами тоже не борются, потому что как-то тоже. А теперь появляются люди, которым надо напоминать, что было в 90-е, что демократия может быть опасной для России. Конечно, это уже тоже конец базальтернативности, потому что теперь-то и надо позиции какие-то занимать. До этого было важно деполитизировать общество, теперь нужна активная поддержка. Но в результате этого, я думаю, власть может использовать. Если оппозиция успеет как-то напугать людей, что все вернется, что будет хаос, я думаю, что это будет последний источник легитимности власти, потому что у власти все-таки охранный менталитет – мы охраняем, чтобы то не происходило, то не происходило – а не как страховая компания себя ведет, чтобы и то не позволили, и другое не позволили. Так что с этой точки зрения, я думаю, что легитимность власть может быть результатом эстетического провала оппозиции. Если просто люди смотрят по телевизору, видят и говорят: «А это не мы!» А кто эти люди? Почему все это говорят?

То, что случилось за последние 10 лет, все рассказывают историю демократии как людей, которые хотят демократии, и элиты, которая этого не хочет, но на самом деле это неправда. За последние 10 лет элита открыла, что для нее демократия работает прекрасно, потому что демократия позволяет слабую власть. А слабая власть – это если теперь Путин сильный так, что он говорит людям: «Я могу сделать что хочу», и тогда люди говорят ему: «А почему вы не делаете то, то и то? Значит, не хотите». А есть те слабые лидеры, которые говорят: «Знаете, и этого я не могу, и этого не могу. Рынок не позволяет, международная ситуация не позволяет», но они делают то, что они как-то думают, что надо делать, и интересы элиты больше защищены, когда ты играешь слабый, а не когда ты играешь сильный. Я думаю, что это абсолютная перемена в понимании, что такое власть. Если там в 20-м веке, из которого все-таки я думаю, что Путин приехал, властью было то, чтобы ты успел там заставить, чтобы другие делали то, что ты хочешь, теперь власть то, чтобы ты успел свои проблемы как-то перевернуть на других. В 19-м веке самое главное было, что ты был кредитором, теперь оказалось, что если ты очень большой должник – прекрасно. «Too big to fail» – это лозунг элиты. Это не проблема, один банк или другой банк, и с этой точки зрения у России появляется очень сильная ситуация, потому что есть много вещей, которые власть просто не может делать, никто не может делать, но они говорят: «Мы можем». Скажем, теперь чтобы выиграть, чтобы взять инициативу, он пригласил людей на улицы. Это рабочие люди. Теперь рабочие люди думают, что они могут пойти на улицу, и это не против власти. В следующий раз они пойдут на улицу, желая, чтобы он там сделал что-то для них. Не против Путина, но чтобы Путин что-то сделал для них. А у него возможностей для этого нет.

Я думаю, с этой точки зрения абсолютно та ситуация, в которой власть знает, что теперь ей необходима легитимность и слабость. Только легитимная, сверхлегитимная власть через выборы может позволить себе быть слабой, и для меня это проблема политической модернизации России. Честно говоря, для меня это проблема политической модернизации: как возможна эффективная слабая власть, которая управляет фрагментированным обществом? Потому что, конечно, в России это более радикально, чем в других местах, но когда вы говорите там, что теперь, как говорила Наталья Зубарева, четыре России – ну, даже три Болгарии, наверное, существует. Нигде уже не существует то общее национальное пространство, которое позволяет национального лидера – это не российская проблема, и с этой точки зрения для меня это самое главное, потому что теперь он играет против собственного интереса. Для него проблема легитимности, чтобы быть сильным, а если ты как-то все время играешь на силу, это уничтожает твою легитимность, это проблема, которую ты сам себе создаешь. С этой точки зрения Ельцин был изумительно интересный, потому что он все время, потому что его выбрали легитимно, мог себе позволить быть слабым: «Ну, берите суверенитет, сколько вы хотите. Я это не могу, другое не могу…».

Я думаю, что эта ситуация, этот переход – это проблема политической модернизации, не просто выбора, а абсолютно другого отношения элиты к власти и элиты к людям. И это верно, я абсолютно согласен, потому что я помню, как люди рассказывали с большой любовью, что самое прекрасное в Каире то, что там нет политических лидеров, что все идет через социальные сети. Социальная сеть не организация, и когда у тебя есть политический процесс, то, что мы видели в Египте, с одной стороны, самая иерархическая структура, армия, с другой идет абсолютно неиерархическая структура Интернета, люди говорили: «Ведите переговоры». Кто с кем будет вести переговоры? Там это сработало, потому что исламские «Мусульманские братья» существовали. В России это структура, наверное, коммунистической партии. Я этого не знаю, в каком смысле это единственная структура как структура, но со структурой могут вести переговоры только структуры, а то, что я вижу в России, это только две институции, которые теперь как-то существуют – президент и улица. Президент и улица, между прочим, могут друг с другом говорить, но это будет уже совсем другая власть. Это или будет улица, которая говорит президенту: «Увидьте, что у нас, сделайте что-то для нас», или улица, которая более либертарианская, которая говорит: «Мы этого не позволим», но это уже другая структура власти.

Между прочим, для губернаторов это большая проблема, потому что чтобы президент успел, для него, я думаю, что, наверное, эта логика в том, чтобы они разрешили, губернаторов чтобы выбрали, чтобы легитимность власти исходила из того, что она будет контролировать локальную власть. В Китае все протестуют, когда там что-то плохое происходит, и они идут в Пекин и говорят: «Там наши на региональном уровне давят», и центральная власть идет к людям и говорит: «Боже, что они сделали…». Я думаю, что даже в этой ситуации вертикали этой возможности нет, потому что губернатор – это просто «племянник» президента в регионе, нет никакой возможности дистанцироваться от этого, и это для меня самая важная проблема легитимности.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments